– Дорогая, мы не в той стране и не в то время, чтобы баловаться протестом. Германия ввязалась в войну с великими державами. Пока не наступит мир, будут порядки военного времени.
Вздох. Слабый взмах рукой. Элен её практически жалела.
– Что же мне делать? Как смотреть в глаза людям, знающим: я создала «Триумф воли», рекламу нацизму на весь мир!
Почему именно Вольдемар должен думать, как ей жить – взрослой, обеспеченной и очень известной женщине? Он не отмахнулся.
– Просто сиди тихо. Ты ни в чём не виновата. Твои фильмы о съезде и Олимпиаде гениальны. Ты показала, что увидела. Фюрер действительно потрясающая личность, с магнетической харизмой.
Лени криво улыбнулась.
– Показывать, что вижу… Мне снять правдивый фильм о польской кампании?
– Не смей. Даже если удерёшь в Англию.
– Почему?
– Фюрер не оставит без последствий. Британский режиссёр может снимать про Гитлера любые гадости, высмеивать, оскорблять, ему всё сойдёт с рук. Тебе нет. Ты – своя, звезда. С тебя стократ больший спрос. Абвер или СД найдут из-под земли.
Она поднялась.
– А если арест поручат лично тебе?
По лицу Вольдемара пробежала тень.
– Выполню приказ. Поэтому не вынуждай меня.
– Ясно… Прощай!
С Элен фройлян Рифеншталь даже не раскланялась, скорее из-за взъерошенных чувств, не из грубости. Вольдемар проводил бывшую подругу взглядом, но даже не потрудился эскортировать вниз. Он спустился запереть замок, когда хлопнула входная дверь.
Вечер был испорчен.
– В Польше так скверно? Скажи правду!
Вместо ответа мужчина шагнул в спальню. Присев на край кровати, стащил галстук и жилетку, расстегнул пуговицы на манжетах сорочки. Раньше взаимное раздевание перетекало в увлекательную забаву.
– И ты туда же.
Элен упрямо остановилась на пороге спальни, подперев косяк.
– Значит, с бывшей ты можешь обсуждать что угодно. А со мной – раздевайся и в койку? Весь разговор?
Он мотнул головой.
– Есть вещи, от которых тебя ограждаю. Лени не видела и четверти ужасов войны, но ей хватило. Позволь закруглить эту тему.
Элен присела рядом. Хрупкие пальчики скользнули по виску, где спрятался белый волос. Вольдемар не отстранился, но и не схватил её за руку, не поцеловал. В нём словно что-то заледенело.
– Дорогой! У тебя седина.
– Правда? – он встрепенулся. – Старею. Не успев пожить.
– Так чего же мы ждём?
Потом они лежали и курили. Элен заметила, что её друг зажёг от бычка следующую сигарету. Он никогда не курил две подряд. Никогда не экономил на спичках. И никогда не занимался любовью с отчаянием обречённого, словно в последний раз.
Второй год вместе… Как это всё случилось? Она не могла вообразить себя в постели с нацистом с той самой минуты, когда увидела кровавое месиво в кабине грузовика. Но в Софии Вольдемар сам напоминал жертву. И дело даже не в подвёрнутой лодыжке, не в преследователях. Во взгляде у него сквозило жуткое, беспредельное одиночество. Он лишился чего-то важного, возможно, навсегда. Дядя просил общаться с офицерами рейха, ловить каждую оброненную фразу, чтоб потом, за Ла-Маншем, умные люди из обрывков реплик составляли цельную картину о секретах германской державы. Но она поддалась печальным ласкам Вольдемара не из британского патриотизма. Из жалости? Элен не смогла бы ответить на этот вопрос самой себе.
Потом молодой эсэсовец пришёл в норму, от софийской потерянности не осталось и тени. Лощёный, похожий скорее на обложку журнала «Дер Штурмер», чем на живого человека, он вызывал, в зависимости от настроения, то раздражение, то бешенство. Но с подругой был чрезвычайно корректен. В первые месяцы щадил её неопытность и никогда не ограничивался альковными утехами. Пара посещала театральные и кинопремьеры, съездила в Париж. Вольдемар обожал угощать в ресторанах, совершенно не скупясь на продуктовые карточки, будто они водились в его портмоне в бессчётном количестве. Любовался, как девушка поглощает еду, образцово орудуя столовыми приборами, – настоящая леди, не то что подруги нацистских выскочек.
Естественно, целыми днями пропадал на службе, исчезал на неделю-другую, ссылаясь на командировки. Чем он там занимался? Душегубством? Пытками? От брошенных невзначай вопросов небрежно отмахивался: канцелярский червь, часами перекладываю ну очень таинственные бумажки. Секретарь-машинистка с погонами СС.
Естественно, о содержимом тех бумажек он не обронил ни звука, к большому неудовольствию сэра Чарльза. Зато периодически высказывал суждения, весьма отличающиеся от передовиц «Фёлькишер беобахтер». Элен прилежно их записывала и отдавала дядюшке. Она не знала – это частное мнение самого Вольдемара или вольнодумство некоторой группы офицеров в святая святых рейха – Главном управлении имперской безопасности (РСХА). Обязанность доносить на любовника её не радовала, но что делать…
Польша действительно изменила его. Может, он проникся, что злодейства СД переполняют чашу терпения – человеческую или божью? Голос дрогнул, когда Вольдемар проговорил: Лени не видела и четверти ужасов войны. Выходит, сам он видел? Он понял, что так нельзя?
