Закуриваю, предлагаю ему сигарету. Специально – дешёвую немецкую, хоть в столе валяются две пачки французских «Житан». Он нервно затягивается.
– Да, сэр Колдхэм. Но, во-первых, вы давно служите рейху – помогли нам восстановить военную промышленность вопреки интересам Британии и вразрез с версальским абсурдом.
Он негодующе отмахивается. Мол, то бизнес, а шпионаж – совсем другое дело.
– Во-вторых, я обязуюсь быть с вами на связи как куратор агента и не обременять заданиями, что приведут в тюрьму.
– Странно… Про вашу чисто бумажную работу – очередная ложь?
– О той работе сожалею. Очень спокойная была. Во время польской кампании меня перевели в СД-заграницу, шестое управление РСХА. Попросту говоря, в иностранную разведку. Из скромности не похвастался перед Элен повышением.
Визави закрывает глаза и на минуту умолкает. Вонючая сигарета в его пальцах медленно тлеет, он не горит желанием затягиваться этой гадостью. Размышляет.
– Допустим, Элен служит гарантией моей покладистости. Но что мешает признаться британской контрразведке – был вынужден поставить подпись ради спасения себя и племянницы?
Браво! Избавил меня от деликатных манёвров.
– Давайте так. Сначала пишете заявление о добровольном сотрудничестве с нами. Потом рассказываете, где и как проникли на территорию рейха, действовали в одиночку или с сообщниками, в какой мере вовлечена Элен… – он некультурно перебивает, требует не трогать племянницу, но я неумолимо заканчиваю. – А потом завершим с гарантиями лояльности.
Подписав роковые бумаги с выражением на лице «продаю душу дьяволу», он с тревогой обнаруживает в моих руках два толстых досье.
– Предположим я поверю, будто вы только что приехали через Францию и ни с кем не успели восстановить контакт. Не важно. После варварской бомбёжки Берлина Гейдрих обязан отчитаться перед фюрером, что нанёс удар по британской пятой колонне. В ближайшие сутки будут арестованы ваши знакомцы – Франц Зусман и Хайнц Штейнер. Второй ещё и мишлинг, на четверть еврей. К четвертушкам у нас отношение лояльное, даже призываются в вермахт, но человек с еврейской кровью на службе МИ-6 не имеет права на снисхождение.
По роже видно, успел с этими приговорёнными пообщаться. Наверняка уже какими-то поручениями озадачил.
– Это жестоко, герр гаутштурмфюрер. Что я могу для них сделать?
– Заказать заупокойную службу. Они ещё дышат и даже спят в своих постелях, но уже мертвы безвозвратно.
Колдхэм копается в кармане пиджака, забыв, что его содержимое изъято, даже носовой платок. Сгребает и комкает лист бумаги, им промокает потный лоб. Конец августа выдался тёплый, но не настолько, чтоб поздно вечером покрываться испариной.
– Ужас…
– Возьмите свежий лист. Пишите: «Гауптштурмфюреру СС фон Валленштайну. Сообщаю, что в период разведывательной деятельности на территории Великой Германии в тысяча девятьсот тридцать восьмом…» Записали? Разборчиво, будьте любезны. «…И тридцать девятом годах для исполнения поручений, противоречащих интересам рейха, я использовал следующих граждан…»
Мотает головой, и я с трудом удерживаюсь от желания врезать ему сапогом по физиономии. Очень в тему для будущих слушателей записи нашей беседы. Трачу время, убеждаю – покойникам всё равно. Англичанин демонстрирует несгибаемость воли. Наконец, когда набираю дежурного офицера гестапо с предложением забрать герра и фройлян Колдхэм для дальнейшей работы, рыцарь ломается. Слабак!
Домой вваливаюсь под утро, вторые сутки на ногах. Моё импортное сокровище перепугано до полусмерти. Ещё в прихожей чуть не сбивает с ног.
– Вольдемар! Я уж думала… Тебя арестовали!
Её объятия по силе напоминают боксёрский клинч, но, чесслово, приятно, даже если врёт. Беспокоилась за меня, хотя и сама, и ненаглядный дядюшка Чарльз куда в большей опасности.
– Я сам кого хочешь арестую. Кроме фюрера и тебя!
Она смеётся, растирая слёзы по мордашке.
– Мы с Адольфом вдвоём! Даже не мечтала о таком напарнике. А дядя?
– В порядке. Дня через три-четыре вернётся в Лондон.
– Я так боялась… Около дома вертелись какие-то люди, звонили, стучали в дверь!
– Дьявол!
Изображаю гнев, хотя от усталости трудно лицедействовать. Отталкиваю Элен и кидаю фуражку на вешалку.
– Что?
– Во-первых, ты подходила к окну. Я же велел: нельзя! Во-вторых, старая перечница Зайбер не утерпела и стукнула в гестапо немедленно. Завтра же её рассчитаю.
На самом деле она дала подписку моей конторе, и шухер у дверей – инсценировка. Жаль расставаться с хорошей прислугой. Но с каждым днём войны в Берлине больше вдов. Мне подыщут другую.
– Прости… – шепчет девушка, с которой расставаться не желаю. – А как тебе удалось с дядей?
– Мой метод тебе не понравится. Поэтому ни слова больше. Он жив, здоров, скоро будет в безопасности. Лучше скажи, как вам в голову пришло встречаться в моём доме? А если бы меня угнали в срочную командировку? Гестапо выбило бы дверь и схватило вас обоих!
– Прости! – повторяется она и с обезоруживающей доверчивостью добавляет: – Я думала, что за тобой как за каменной стеной.
