Этот извилистый путь – коридоры, железные двери, гремящие замки, частые остановки с окриком «Лицом к стене!» – Серебрянский отныне проходил многократно, потом маршрут удлинился – арестанта перевели в Лефортовскую тюрьму. Каждый раз он нёс с собой новые исписанные листки бумаги.
«Наставление агенту-нелегалу в империалистическом государстве».
«Вербовка с использованием компрометирующих материалов».
«Основы связи».
«Приёмы шифрования и дешифровки».
«Наружное наблюдение и способы избавиться от слежки».
Отстранённый от работы, жестоко избитый, переживший издевательства над женой прямо на его глазах, потерявший большинство друзей и близких, вдобавок со смертным приговором над головой, Серебрянский продолжал трудиться на государство, которое обрекло его на такое существование. Впрочем, условия стали чуть более сносными, Фитин распорядился улучшить питание узника, чем-то порой угощал в кабинете за обсуждением очередного наставления.
– Вы точно еврей, Яков Исаакович, – как-то заметил он, запивая чаем увесистый бутерброд с колбасой, таким же поделился с сотрапезником. – Даже на краю могилы выкрутились, выторговали отсрочку и смягчение содержания.
– Такое у меня еврейское счастье… Вы тоже наш, Павел Михайлович. Знаете же, что квалификации не хватает, и по случаю выторговали себе в учителя самого опытного диверсанта СССР.
Фитин, до этого пытавшийся изображать редактора рукописей Серебрянского, от неожиданности поперхнулся колбасой. Но юмор оценил.
– Надеюсь, наш гешефт обоим пойдёт на пользу.
Только это не могло тянуться бесконечно. К осени произошли странные события, о них в Лефортове узнавали от новых арестантов. Впрочем, по сравнению с двумя предыдущими годами количество обвиняемых по пятьдесят восьмой шло на спад. Органы НКВД заканчивали дезинсекцию страны от зловредных паразитов – шпионов и троцкистов.
Серебрянского поместили в общую, многолюдную камеру. Не курорт, но люди, надеявшиеся на снисхождение в приговоре, прекрасно понимали: худшее – впереди. Худшее – это лагеря, где жизнь политического зэка отравляет не только администрация зоны, но и воровской беспредел.
Редактор областной газеты занял верхнюю полку на нарах, прямо над Серебрянским. Сел за дело – по недосмотру пропустил в печать политически близорукую статью об освободительном походе против белополяков, где на фоне описания всенародной радости западных белорусов и украинцев мелькнуло выражение «революционная законность на
Советский Союз заключил с гитлеровской Германией договор «О дружбе и границе». Пакт о ненападении – понятно, половина Европы имеет такие же. Раз появилась общая граница – нужно её уточнить. Но дружба… Дружба! Дружба с нацистами!
Разведчик слишком хорошо помнил Испанию. Пепелища вместо домов в Гернике, обугленные обрубки, похожие на полешки тела маленьких детей. Изрубленного на куски советского лётчика, прыгнувшего с парашютом из горящего самолёта над позициями фалангистов. И многое-многое другое, что даже его, прошедшего огонь и воду диверсанта-ликвидатора, заставляло вскакивать по ночам и рычать от бессилия от невозможности очистить землю от этих чудовищ.
Он ничуть не оправдывал Абакумова и других подручных Берии, что истязали его и Полину. Но в их действиях была хоть какая-то логика, желание искоренить сопротивление власти любым путём, включая репрессии в отношении пусть не виновных, но заподозренных в нелояльности людей. Фашисты (нацисты, фалангисты и прочие) стократ хуже, они – зло в чистом виде, концентрированное, незамутнённое, со страхом ожидавшееся предками с библейских времён.
С ними – дружба?!
Между тем следователь объявил, что расследование уголовного дела закончено, оно передаётся в Военную коллегию Верховного суда СССР. Обвинение остаётся прежним: Серебрянскому – шпионаж и заговор, Полине Натановне – пособничество и недонесение о преступной деятельности супруга.
Финишная прямая. Зато в жизни, в крохотном оставшемся отрезке жизни, наступила определённость. Если бы судила «тройка», врагу трудового народа отмерены считаные дни. Судебная процедура растянется на пару месяцев. Приговор приведут в исполнение ещё через месяц, не торопясь. Одна надежда – формулировка обвинения у Полины мягкая, быть может, ей уготована не высшая мера, а лагеря?
