– Огромной такой стеной, что в одиночку защитит агентурную группу МИ-6 от всей контрразведки Германии.
Я раздражённо швыряю китель на кресло, разбрасываю сапоги. Элен явно не против разрядки после случившегося, но нет ни сил, не желания. Через два часа мне вставать на службу!
Там меня ждут лавры победителя. Бригаденфюрер Хайнц Йост, шеф нашего департамента, выдёргивает к себе в кабинет на приватную аудиенцию.
– Ювелирная работа, гауптштурмфюрер! Вы дали понять противнику, что готовы поступиться интересами службы ради сожительницы, но при этом действовали жёстко.
Изображаю смущение. Мол, перехваливаете меня, герр генерал.
Он придвигает к себе тонкую папку. Заставляя глаза чуть ли не выпрыгнуть из орбит, умудряюсь прочитать надпись на серой обложке с имперским орлом. Йост рассматривает моё досье.
– Признаться, раньше видел в вас только умелого стрелка и любовника. Отличились во Франции… Провалили операцию в Гамбурге, где действовали пистолетом, а не головой. Не возражайте! Это не столь важно, тогда вы числились у социологов Олендорфа, и совершенно непонятно, зачем вас бросили в поле.
Мне как раз понятно. По той же причине четырежды в неделю посещаю спортзал и тир. Форма, конечно, уже не та, что в абвере, но поддерживается. Для Самого Главного Задания.
Бригаденфюрер пролистывает отчёты о подвигах во Франции. Среди них есть парочка особенных, попади я в руки французов, линчуют без жалости.
– Одно лишь вызывает смущение. Почему ночью вы не поставили в известность своё прямое начальство? Только куратора из гестапо? А если бы провалили операцию?
– Осмелюсь возразить, герр бригаденфюрер, никто лучше меня не разбирается в тонкостях этой операции, никто лучше не знает Колдхэмов.
– Самостоятельны и самонадеянны… Так. Этот раунд нужно завершать. Англичанин в камере?
– В одиночной. И пусть остаётся, пока не вывезу его во Францию. Никаких контактов с миром.
– Верно. Вот что, гауптштурмфюрер. Вам предстоят основательные расходы – на отправку агента и на обеспечение шикарной жизни его племянницы.
– Я укладываюсь в смету.
Генерал делает широкий жест – руками и казённым кошельком.
– Смета будет увеличена. Разведка – деликатная вещь. Порой трудно отчитаться за каждую марку. Вы меня понимаете, гауптштурмфюрер?
Поэтому, когда мой усталый «Хорх» едет на юг от Парижа, в карманах полно денег. Часть я оставил на хранение самому Йосту, ему же надлежит отчитываться о тратах. Шеф постоянно повторяет о деликатности финансовых дел.
Сэр Колдхэм, основательно похудевший за пару дней отдыха в камере, молчит всю дорогу, ограничиваясь бытовыми «да» или «нет». Только когда за окном мелькают виноградники Южной Франции, где война не оставила свой дымный отпечаток, решается спросить:
– Вольдемар, вам нравится то, чем вы занимаетесь?
– Не всегда. Чаще – нет.
– Тогда почему вы на стороне нацистов? Я же знаю, дело не только в отношениях с Элен. Вы порядочный человек.
– Я человек чести. Поэтому не изменяю Родине и присяге.
– Согласен… Но неужели вы сами верите, что злодеяния вермахта и СС идут на пользу Родине? Для вас Германия и нацизм едины?
– Не вижу оснований думать иначе. Что же касается «злодеяний», то ни одна война не выиграна в белых перчатках. Поэтому предпочитаю считать насилие военной необходимостью. Злодейством его назовут наши враги. Но их услышат в единственном случае – если рейх проиграет войну. Победителей не судят, зато победители судят всех.
Он не находит аргументов. Какие могут быть доводы, если Британия воюет в одиночку, за рейхом стоят европейские союзники, ресурсы оккупированных стран и, насколько позволяют торговые отношения, помощь СССР? Когда эскадры Люфтваффе превращают в щебень всю Юго-Восточную Англию?
– Пока дела обстоят именно так. Но ситуация изменится. Британия выдержит и возьмёт реванш. Вы захотите быть с победителями или побеждёнными?
Смеюсь от души.
– Всегда ценил тонкий британский юмор. Сэр Чарльз, это я вас вербую или вы меня?
– Любой процесс может обернуться в обратную сторону, Вольдемар.
Чего я и добивался. Вербовочного предложения. Приму его, когда позволит обстановка и даст санкцию руководство. В глубине души я желаю удачи британцам, как ранее полякам и французам в войне против наци. Но вермахт не проиграл ещё ни одной битвы! В рейхе куча проблем – сырьевых, финансовых, чисто военных, однако наша армия сокрушает всё на своём пути, и некому её остановить.
А ведь я превращаюсь в коммуниста-еврея, в том самом значении, которое марксистам приписывал фюрер в «Майн Кампф». Я желаю поражения армии своего народа! Каким бы безнадёжным ни было это пожелание.
Он выдержал шесть дней интенсивных допросов. Потом случилось страшное.
Абакумов аккуратно прошёлся на цыпочках мимо кровавой лужи, накапавшей с арестанта. Старался не запачкать сапоги.
Серебрянский висел на цепи. Стальные браслеты стиснули запястья, удерживая тело в вертикальном положении. Так удобнее бить. Поэтому цепь свисает с потолка в каждом подвальном кабинете внутренней тюрьмы на Лубянке. Но зачем вторая?
