– Упорствуешь. Вспоминаешь, наверно, эсеровскую молодость. Как же тебя, гнида, к большевикам занесло? Как столько лет притворялся своим, грёбаная жидовская морда?
– Вспоминаю… – просипел Серебрянский, которого только что вырвало кровавой желчью. – Как у меня было тридцать два зуба… Хорошо как было.
Сержант шагнул вперёд, примериваясь для следующей затрещины, но Абакумов остановил его жестом. У него в запасе имелось другое средство.
– Введи её.
В залитый кровью, желчью и блевотиной подвал втолкнули Полину. На лице – испуганное, затравленное выражение. Но ни следа побоев. Пока.
– Полина Натановна! – Абакумов умел моментально переключать матерный рёв на цивилизованную речь и чрезвычайно гордился этим умением. – Будьте любезны посодействовать. Ваш муж упирается, отрицает очевидные факты. Представьте: не хочет подписывать признание!
– Он ни в чём не виноват, – тихо, но отчётливо отрезала Серебрянская.
Тут с неуместным рвением возник молодой лейтенант ГБ, взмахнув протоколом очной ставки. Абакумов его одёрнул.
– Погоди ты. Очная ставка по советским законам производится для устранения противоречий в показаниях. Эти двое врут складно. Ничего, заговорят иначе. На цепь её!
Лейтенант с сержантом скрутили женщине руки. От ужаса она не сопротивлялась. Щёлкнули браслеты, цепь с лязгом покатилась через блок у потолка и натянулась.
– Упорствуешь, Яша? – Абакумов выдержал паузу, дал последний шанс признаться, пока интенсивные методы допроса не узнает на себе Полина.
В избитой голове Серебрянского набатом гремела единственная мысль: не сдаваться! Этим он подпишет смертный приговор себе, жене, десяткам сотрудников разведки, с которыми был связан.
– …Приступай.
Первые удары Полина вынесла молча. Сержант развернул Серебрянского на подвесе, чтобы экзекуция была удобно видна во всех подробностях. Кровь и распухшие веки не смогли скрыть дикой картины.
Сержант разорвал женщине платье на спине. В руках появился ременный хлыст. Короткий свист, удар, и кожа лопнула от лопатки до поясницы. Полина взвыла.
Потом она орала, стонала, хрипела, пока окончательно не сорвала голос.
А ведь это только начало. Первый день интенсивных вопросов. Над женщинами здесь умеют издеваться – мерзко, пошло, жестоко. Серебрянский бессильно опустил глаза, но потом снова открыл и заставил себя смотреть прямо.
К вечеру в допросную не поленился заглянуть очень большой начальник. Загремели замки, в проёме возник маленький круглый человечек в узком интеллигентном пенсне и тёмном штатском костюме.
– Как успэхи, Виктор Семёныч? Эти двое говорят уже, да?
– Так точно, товарищ Берия! Всё признали: вербовку английской разведкой, помощь Орлову в побеге во Францию, заговор…
– Пагади, Виктор. Нэ надо много, – Берия критически осмотрел голову Серебрянского, вздувшуюся как арбуз средней величины. Длинный еврейский нос утонул в гематомах. Если товарищ Сталин затребует показательный процесс, преступник должен выглядеть огурцом, а не арбузом. – Снимай. Пусть падпишут.
Он поманил гэбиста в коридор, где сообщил своё решение: коли дело Серебрянского раскрыто, Абакумова ждёт перевод с повышением – начальником Ростовского управления НКВД. С перспективой возвращения в Москву на ещё более высокую должность.
Благодарный Абакумов вытянулся в струнку перед Берией. По возвращении в камеру больше не усердствовал: чета Серебрянских с их изменой Родине и своевременным признанием помогла в карьере. Пусть обоих спокойно расстреляют.
Абакумов уехал. Яков Исаакович отлежался в камере, пока на немолодом теле подживали раны. Гематомы лица рассосались за месяц, но сержант что-то отбил внутри. При каждом кашле нестерпимо болело, моча лилась вперемешку с кровью. Резь в почках не давала уснуть. О судьбе Полины и других агентов СГОНа Серебрянский не знал ничего до самого января, очень редко вызываемый на допрос, пока на стуле следователя перед ним не оказался коренастый мужик крестьянского русского типа с грустными глазами и непокорной чёрной шевелюрой. По всем признакам – невоенный и неуставной. И представился он не по званию.
– Павел Михайлович Фитин, начальник внешней разведки ГУГБ.
Серебрянскому стало понятно, откуда взялся сей кадр. Раньше и не слышал о таком. После тридцать седьмого, когда госбезопасность выскребла разведку до стерильной чистоты морга, вакантные должности заполнили выходцами из партийных, профсоюзных и комсомольских органов в соответствии с заветами Ильича, что даже кухарка способна управлять государством. Стало быть, любой аграрий справится с руководством ИНО. Классово-безошибочный подход! Но лучше Фитин, какой-никакой коллега, чем тюремные вертухаи.
– Павел Михайлович! Я знаю, меня расстреляют.
– Без сомнений.
– Но пока жив, я болею за дело, которому отдал двадцать лет. Вот, посмотрите!
Арестанты всегда имеют возможность получить бумагу и огрызок карандаша, если вздумают написать повинную о преступлениях против СССР. Микроскопическим почерком, насколько позволили пальцы с разбитыми суставами, Серебрянский набросал тезисы учебного пособия для чекистов по диверсионной деятельности в стане врага.
