Отпущенный властным взмахом длани, я возвращаюсь к себе и скоро оказываюсь погребён под ворохом донесений восточной агентуры СД. Утешаю себя, воображая аналогичную картину в абвере, только у них количество агентов (и агентурных сообщений) гораздо больше. Плюс данные авиаразведки. Скоро выжимки из этого отправятся в ОКВ – объединённое командование сухопутных сил – и начнётся.
Если отбросить детали, Красная армия под копирку повторила ошибку французской, они тоже думали, что вермахт будет топтаться у оборонительной линии на границе. Они тоже надеялись на численный перевес. И наступило 22 июня, день подписания французской капитуляции. Скоро годовщина…
Я грызу по ночам подушку. Элен извелась, не понимает, что со мной происходит. Всё просто – меня разрывает пополам.
Безумная часть моей натуры требует слить информацию о «Барбароссе» советской дипмиссии. Рациональная возражает. Любое разведдонесение оценивается с точки зрения доверия к источнику. В моём случае – нулевого доверия. Анонимка может иметь обратное действие, её сочтут провокацией, дезой.
Но лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о несделанном. В гриме и парике я отправляю конверты из разных почтовых отделений – в берлинское советское посольство, в Болгарию, в США. Очень короткий текст, два десятка выверенных фраз. Сами по себе они ничего не изменят. Но быть не может, чтобы в Москве не заметили приготовлений. Не верю, чтобы в Европе не осталось хоть какой-то агентуры. Пусть мой отчаянный крик присоединится к донесениям активных, штатных разведчиков!
Догадываюсь, что в последние дни перед началом Восточной кампании гестапо перлюстрирует входящую корреспонденцию посольства. Я подкладываю себе под задницу бомбу и сам поджигаю фитиль. Письма отпечатаны на новой, из магазина, машинке, она разбита молотком и утоплена, за бумагу и конверт брался в перчатках, но мои ухищрения – детский сад! Гестапо рано или поздно имеет неплохие шансы найти отправителя.
Только совершив эту глупость, спокойно засыпаю ночью. Результат глупого поступка не заставляет себя ждать.
Провал!
Они вваливаются в мой кабинет втроём, без приглашения и предупреждения. Лица двух автоматчиков непроницаемые. Стволы машинен-пистоле смотрят в сторону, но пальцы лежат на спусковых крючках.
Всё это проносится в моей голове за долю секунды. Тогда, в абвере, я поклялся себе отдать жизнь дорого… И вот он – финиш. Мои руки лежат на столе, «Вальтер» в поясной кобуре. Любое резкое движение – и пуля в лоб. Безнадёга.
– Фон Валленштайн? Я – штурмбаннфюрер Шульц, отдел 1Д. Вы арестованы. Сдайте оружие и следуйте за мной.
Поднимаюсь. Нижний чин шустро подскакивает сбоку и забирает ствол. Машинально расстёгиваю ремень и портупею.
На коридоре вижу смятение случайно встреченных коллег из разведки. Отворачиваются, словно обознались. Я, шагающий к лестнице вниз под конвоем Шульца и громил из отдела внутренних расследований, попал в касту неприкасаемых. Моя катастрофа на сутки опередила катастрофу Советского Союза…
Начинают издалека. Ещё не светит яркая лампа в лицо. Ещё не катают меня по полу, взбадривая ударами сапог. Вопросы ставит финансовый клерк из второго (хозяйственного) управления РСХА – штурмбаннфюрер СС Виттих, а обстановка более напоминает вызов на ковёр нерадивого служащего, нежели допрос обвиняемого. Да и сам Виттих далёк обликом от горилл из гестапо или лупивших меня абверовцев.
Поэтому позволяю себе поартачиться.
– Весьма сожалею, герр штурмбаннфюрер. Расходование средств на оперативные нужды тесно связано с характером секретных операций разведки, информация о которых не может выходить за пределы шестого управления. Поэтому я отвечу на ваши вопросы только в присутствии бригаденфюрера Йоста – начальника разведки и непосредственного куратора этих операций.
Виттих и Шульц переглядываются, а я ногами растаптываю в себе надежду, что подозрения ограничатся растратами. Что дальше? За меня возьмётся гестапо? Или войдёт партийный функционер в штатском предлагать сделку: дайте компромат на Гейдриха, и мы на время закроем глаза, что вы – агент красных.
– Видите ли, фон Валленштайн, положение Йоста шаткое, – давит на меня финансист. – Не вы один подозреваетесь в соучастии в его махинациях. Если вы окажете помощь дознанию, я предприму всё возможное, чтобы ваши нарушения повлекли самые мягкие последствия.
То есть концлагерь вместо расстрела. Благодетель! Поэтому продолжаю настаивать: я со всей душой, но только с соблюдением правил секретности.
Они прессуют меня ещё около часа, используя единственный приём, излюбленный в полиции многих стран: признайся во всём, и тебе ничего не будет. Разбежался! Именно признавшиеся отгребают по полной, это ещё в казанской транзитке мне объяснили. Финансист сдаётся, и на сцене появляется штурмбаннфюрер из отдела кадров, граф фон Валленштайн. Шульц покрывается пятнами от едва сдерживаемого гнева. «Дядюшка» также не получает от меня ни единой крупицы информации с той же отговоркой о секретности, зато узнаёт главное – «племянник» держится и никого не сдаёт.
