«Согласен, – подумал Кейль. – Маслова выглядит женщиной надежной, но какова постановка вопроса! Какое оригинальное толкование порядочности! Интересно, если бы жена Палицына как „порядочная“ женщина наставила ему рога, то он бы воспринял это как должное или возмутился бы, стал скандалить и называть супругу нехорошими словами?»
– Вернемся к вечеру пятницы, – предложил Агафонов. – Чем вы там занимались в хозяйственном плане? Земля еще не просохла, накопившийся за зиму на участке мусор собирать рано. Зачем вы туда приехали?
– Предлог был такой – помочь перевезти Масловой вещи на участок и «открыть» садово-огородный сезон. У владельцев мичуринских садов есть такой обычай – весной «открывать» садово-огородный сезон: жарить шашлыки, пить водку, справляться у соседей, как их домик перезимовал, не обворовали ли. В этот день, как правило, хозяйственными делами не занимаются, только пьянствуют и строят планы на лето.
Кейль посмотрел на Абрамова, но увидел не его, а одного из героев восточногерманского вестерна – индейского вождя Чингачгука, весь фильм уклоняющегося от исполнения обязанностей военно-политического руководителя племени апачей. Противостоял ему коварный и умный злодей с узенькими усиками. Где и когда в условиях засушливых прерий и непрерывных стычек с индейцами злодей успевал побриться и подправить усы, кинематографисты умолчали, но типаж ими был выбран безупречно. Палицын оказался не только коварным малым, но и проницательным наблюдателем, способным увязать события между собой.
«Значит, так! – осенило Кейля. – Женщины приехали на мичуринский участок решить свои личные проблемы, а заодно и… Нет, нет! Не стоит ломать голову над вопросом: „Что было раньше – яйцо или курица“. Женщины поступили умно и осмотрительно. Они в любом варианте с пользой провели бы время. Если бы обменялись любовником, то хорошо, а если нет, то они бы с толком, весело и пьяно, провели бы выходные, отдохнули от городской суеты. К тому же Палицын привез бесплатно имущество Масловой на участок, помог открыть домик, шашлык пожарил. Тут все логично. А что делали на мичуринском участке Фурман, Безуглов и Пономарев? В одиночку садово-огородный сезон не открывают. Для этого как минимум нужны домочадцы».
Киношный злодей растаял, и на его месте появился сосредоточенный и серьезный Абрамов. Кейль вернулся к действительности.
– Вечером уже, как стемнело, – дошел до него голос Палицына, – мы затопили баньку. Мыться в ней можно было только наскоком: забежал, вылил на себя горячей воды – и назад, в дом. Пока я с Абызовой «мылся», Маслова накрыла на стол, выставила водку и пошла потолковать с Фурманом. Я и Абызова остались в доме. Маслова вернулась минут через пять в состоянии, близком к истерике. Она тут же выпила рюмку водки, успокоилась и говорит: «Этот подонок обещал, что мы все обсудим, а сам сидит за столом настолько пьяный, что меня не узнал!»
Больше играть втемную было нельзя.
– На Масловой не было следов крови? – спросил Агафонов.
– Крови? – удивился Палицын. – Они же не дрались. Маслова зашла в домик к Фурману, увидела, что он в невменяемом состоянии, и вернулась назад… Подождите, там, у Фурмана, что-то произошло?
– В этот вечер кто-то проломил ему череп топором.
– Насмерть?
– Конечно.
– Фу, черт! Вот так история! В детективах пишут, что время смерти человека можно установить с точностью до одного часа. Я хоть и пил водку, но на часы посматривал. Когда именно его убили?
– Время смерти определяется по температуре тела на момент осмотра трупа и еще по ряду других показателей. Температура тела зависит от состояния окружающей среды. В садовом домике температура внутри помещения зависит от отопления. Затопил печку – стало тепло, прогорела буржуйка – наступил холод. Пока мы с уверенностью можем сказать, что Фурман был убит именно в тот вечер, когда вы открывали садово-огородный сезон у Масловой.
Палицын немного подумал и сказал:
– Маслова к этому отношения не имеет. Она пришла в домик в той же одежде, в которой вышла. Забежать в баню и умыть лицо или руки у нее времени не было. На Масловой была надета светлая куртка. Снимала она ее внутри дома. Если бы на ней была кровь, то мы бы ее заметили.
– Трико? – спросил Агафонов.
– Ни пятнышка! – заверил свидетель. И тут же, без перехода, сказал: – Если вы подозреваете в убийстве меня, то совершенно напрасно. У меня не было ни малейшего мотива убивать совершенно незнакомого человека. У Абызовой, кстати, тоже.
– Как я понял, у Масловой мотив был? – воспользовавшись неосторожным замечанием свидетеля, спросил Агафонов. – Если бы у нее и Фурмана получился конфликт, то она бы побежала к вам просить защиты?
