…Агафонов, не откладывая дело в долгий ящик, приехал в СИЗО, вызвал Ижикова и за двадцать минут разговорил его. Для установления контакта пришлось пожертвовать пачкой сигарет, но дело того стоило! Узнав, что нового эпизода не будет, Ижиков стал словоохотливым.
– В октябре прошлого года позвал меня Фурман на дело. Я удивился, так как он был не наш, не «деловой», а так себе, не понять кто. Фурман заверил, что в садовом домике в Кировском районе один мужик оставил на зиму двухлитровый термос, доверху заполненный пятидесятикопеечными монетами. Я на такое сомнительное дело идти не хотел, и тогда Фурман пообещал, что если ничего не выгорит, то он мне две бутылки водки поставит. Я прикинул и согласился.
– Тебе не показалось, что он лапшу на уши вешает? – спросил Агафонов. – Кто же на зиму деньги на видном месте оставит?
– Мне, честно говоря, по фигу было, врет он или нет. Работа предстояла непыльная. Я в дом не заходил, во дворе на «атасе» постоял. Если бы нас обложили, то я бы через огороды смылся, а Фурман пусть бы выкручивался.
Агафонов кивнул: «Понял!» Ижиков продолжил:
– До Кировского района, где начинаются сады, мы доехали на трамвае, потом пешочком пошли через поле. Километров пять топали, не меньше. По дороге для храбрости выпили полбутылки водки на двоих, постояли, покурили и пошли дальше. Начались сады, наступила темнота. Луна то выглянет, то спрячется. Вокруг домики, что-то скрипит, ветер в ветвях воет. Ни огонька, ни души! Идешь как по кладбищу ночью. Мы как-то с пацанами ходили ночью на кладбище нервишки проверить, так вот там не так страшно было, да и шли мы толпой, человек десять, а тут – вдвоем. Из Фурмана подельник так себе, но он шел уверенно, каждую тропинку знал. Около лога свернули в аллею и подошли к самому настоящему дому. Не к избушке, где лопаты хранят, а к большому дому с кирпичной трубой. Я говорю: «Ты куда меня привел? Здесь, наверное, сторож живет». Он в ответ прошептал, что все идет как надо и это именно тот дом, который нам нужен. У нас с собой был кусок арматуры. Фурман им орудовать не умел, так что пришлось мне навесной замок смахнуть. Фурман достал ключи, открыл внутренние замки, зажег фонарик и пошел внутрь, а я остался снаружи. Я бы за ним в домик ни за какие деньги не пошел. Честно скажу, в какой-то момент очково стало. Вокруг – никого, где-то собаки воют, люди за заборами мерещатся. Внутри дома неизвестно что ожидает. Войдешь, а там покойник в гробу лежит. Как выскочит, как схватит за горло, так и отдашь богу душу от страха. Вышел он быстро. В руках была холщовая сумка, а в ней что-то похожее по форме на бутылку. Я думаю: «Термос! Вот удача-то! Не обманул». Оказалось, что он нашел всего-навсего бутылку с лекарством, про которую ему хозяин домика как-то проболтался. Зачем ему лекарство, я не знаю, но на другой день Фурман мне литр водки выставил. Все по-честному, как договорились.
Ижиков закурил, блаженно улыбнулся, вспоминая беспочвенные страхи осенней ночью.
– Странный он паренек, этот Фурман! – сказал осужденный воришка. – Когда мы уходили, он все замки за собой закрыл, а ключи от домика по дороге выбросил. Спрашивается: зачем время терять, замки закрывать, если нас в любую минуту могли сторожа поймать?
– Фурман бутылку показывал?
– Нет. Зачем? Я что, лекарств не видел? Я его предупредил, что если он водкой, как договаривались, не расплатится, то ему мои дружки все зубы выбьют. Он заверил, что вечером спиртное будет, и не обманул.
– Надо будет на месте показать, где вы кражу совершили.
– Ну вот еще! – запротестовал Ижиков. – Я что, стукач, что ли? Никуда я не поеду.
– Пока съездим на место, то-се, время пройдет, и ты на полгода в колонию позже поедешь. Будешь здесь дурака валять да передачки из дома получать. По делу ты пойдешь свидетелем.
Ижиков подумал и согласился. Этапа в колонию для взрослых осужденных он, честно говоря, боялся, а в следственном изоляторе среди несовершеннолетних уже обжился, кое-какой авторитет заработал. Полгода в СИЗО, где все знакомо, – это хорошая передышка перед новым этапом в жизни.
– Расскажи про Фурмана. Что он за человек? – попросил Агафонов.
– Странный он паренек. Его папаша гнобил, каждое лето работать на мичуринском заставлял. Чтобы не выглядеть как пай-мальчик, он начал во все тяжкие пускаться. Меня в сады потащил, а воровать-то там, как оказалось, нечего. Выпивал с нами. Иногда сам проставлялся. Придумает повод и купит бутылочку, чтобы мы его за своего считали. Осенью, после нашего похода в сады, у него появилась странная манера пробку на бутылке тряпкой открывать. Возьмет обычную тряпку и крутит пробку на горлышке бутылки до тех пор, пока она сама не слезет. Мы его спрашивали: что за чудачества? Он говорит, что хочет над одним знакомым подшутить: пробку скрутить и вместо водки воды налить. В последний раз он так мастерски пробку скрутил, что на ней даже следа не осталось, хоть назад ставь, никто подвоха не заподозрит.
Ижиков презрительно усмехнулся и припомнил забавный случай:
