– С чего начать-то? – спросил Фурман и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Наверное, с грыжи. Я очнулся после операции в палате третьей городской больницы. Наркоз отходил тяжело, мучительно. Операция была сложной, и, как говорят, меня еле успели спасти, так бы умер от разрыва кишки. Лежу я с закрытыми глазами и слышу, как рядом со мной врачи переговариваются. Один говорит: «У парня с детства были слабые мышцы живота, а его тяжести заставляли таскать, вот грыжа и вылезла». Прошло несколько дней, я очухался, стал осваиваться в больнице, познакомился с соседями по палате. В хирургическом отделении все разговоры об ошибках врачей во время операции. Один мужик рассказал, что его знакомому по ошибке семенной канатик перерезали, и тот стал импотентом. Я начал к себе прислушиваться и с ужасом осознал, что у меня потенция пропала. Медсестры на этаже молоденькие, симпатичные, в коротких халатиках, а я на них не реагирую! Даже эротические фантазии вызвать не могу. Думаю: «Все, кранты! Они мне во время операции семенные канатики перерезали нечаянно, и я теперь навсегда импотентом останусь. Зачем такая жизнь нужна?» Поздно вечером я пошел на сестринский пост, когда там никого не было, и выпил все таблетки, какие только были оставлены на утро. Меня откачали. Пришел психиатр, задал пару вопросов и сказал, что попытка суицида – это послеоперационный шок. Ничего серьезного, сам пройдет. Дня за два до выписки я узнал, что отсутствие эрекции – это нормальное состояние после операции, а не следствие врачебной ошибки. При выписке мне сказали, что после грыжи в армию в течение года не призовут. Строго-настрого запретили поднимать тяжести больше пяти килограммов. Я, с одной стороны, огорчился, а с другой – обрадовался. Меня положили на операцию как раз в то время, когда начались вступительные экзамены в институт. Экзамены я пропустил, в институт не попал, и это меня радовало. Я избежал скандала с родителями, так как еще весной решил, что последний вступительный экзамен в институт завалю и уйду в армию. С армией получилась отсрочка на год, зато лето я мог бы провести дома. Как бы не так! Через две недели после выписки отец заставил меня уехать на мичуринский участок. Сказал, что на свежем воздухе я быстрее на поправку пойду. Будь он проклят со своим свежим воздухом! Всю жизнь мне им сломал. В садах все пошло по-старому, только воду я стал таскать не в канистре в руках, а на коляске, которую отец где-то на свалке нашел. Спасибо старику-буденновцу! Выручил, надоумил, как его, подлеца, можно обмануть. После этой коляски я возненавидел отца, а когда-то все так хорошо было! До шестого класса мы жили как все. Летом ходили на речку купаться, костер жгли, картошку пекли. За город ездили за грибами, осенью всей семьей в парке гуляли, красивые листья собирали. Потом родители решили купить мичуринский участок. Сказали, что жизнь становится все тяжелее и тяжелее, продуктов или недостать, или они дорогие, так что надо свой огород иметь. Я еще маленький был и с энтузиазмом воспринял их идею. Я же тогда не понимал, что мичуринский – это не для баловства, а для каждодневной, изматывающей душу работы. Но если бы я и представлял, что меня ожидает, то кому бы мое мнение было интересно? Короче, купили мы участок с крохотным домишкой, и тут началось! В первый год мне поручили вскапывать землю и рыть канаву под фундамент. Для меня эти работы были как игра, к тому же родители постоянно хвалили, какой я хороший помощник и как упорно тружусь. В двенадцать лет похвала родителей дорогого стоит, вот я и старался изо всех сил быть полезным семье, лопату из рук не выпускал и дважды в день на родник за водой ходил. Лето пролетело незаметно. В том году на садовый участок мы приезжали только на выходные, а в будние дни я был в городе, среди друзей. На другой год началась настоящая стройка, но я еще держался. Вдвоем с отцом мы залили шлакобетоном стены и потолок в домике, привели в порядок огород. Отец отпуск провел на садовом участке. Я, естественно, тоже. Город стал казаться мне сказочной страной, где есть телевидение и холодильник. В садоводческом товариществе в то время электричества не было, воду давали два раза в неделю. На мичуринском мы жили, как в дореволюционные времена: домик освещали керосиновой лампой, еду готовили на керогазе, воду для полива огорода мне пришлось таскать из ручья. Как-то раз родители купили мясо, и оно без холодильника испортилось. Чтобы добро не пропадало, из него приготовили суп, есть который было невозможно, так как он отдавал тухлятиной. Я есть отказался. Отец отхлестал меня ремнем и заставил два дня этой отравой питаться. «Я тебе покажу, как морду от еды воротить! – кричал он. – Ни копейки еще не заработал, а каких-то деликатесов требуешь! Ешь суп, или всю неделю голодный ходить будешь!» Воду для супа я носил с родника. Я пробовал канистру везти на велосипеде, но не получалось: на багажнике она не держалась, а если на руль перевесить, то велосипедом управлять невозможно. Летом, после седьмого класса, стройка продолжилась с еще большим размахом. В тот год мы построили второй этаж – мансарду и перекрыли веранду. Мать и отец взяли отпуска летом, так что я вырывался в город не чаще пары раз в месяц. Все остальное время работал, таскал воду из ручья и сходил с ума от одиночества. В садах моих ровесников не было. Словом перекинуться не с кем! Телевизора нет, книжки все перечитал, прогуляться после обеда и то негде! Это была не жизнь, а каторга, ссылка. Ленину в Шушенском веселее было. После восьмого класса дом был в основном построен, но стройка продолжалась. Оказалось, что окно пробито не там, и надо прорубить еще одно окно, на две створки. Потом мы стали перекрывать крышу, менять рубероид на шифер. Садовый домик можно было перестраивать бесконечно. Были бы материалы и фантазия, а работа всегда найдется! Но, кроме домика, был еще огород, который с каждым годом увеличивался. Отцу было все мало земли, и он стал прирезать то кусок дороги, по пустырь около лога отгородил. Из трех соток он сделал шесть. Каждый сантиметр земли надо было вскопать, разрыхлить, прополоть, полить. Короче, к пятнадцати годам я начал ненавидеть этот мичуринский участок. Не отца, который оставался для меня авторитетом, а землю вокруг домика и сам домик, грядки, кусты и свежий воздух. Пока мои ровесники в городе наслаждались жизнью после сдачи экзаменов, я в саду грыжу зарабатывал. Спрашивается, ради чего? Ради трех банок варенья из клубники? Да пропади оно пропадом, это варенье! Как его можно ложкой есть? Оно же приторно сладкое, ягоды разваренные – ни вкуса, ни пользы для здоровья. Что там еще ценного росло? Облепиха? Вот ведь ягода так ягода! Пока ее соберешь, все на свете проклянешь, а ради чего? Чтобы ее осенью сахаром засыпали и до весны оставили в банке сок пускать, так как никто не знает, что из нее можно приготовить и как использовать. Отец постоянно говорил, что овощи со своего садового участка полезные, выращены без химии, без минеральных удобрений. Овощей этих хватало только до ноября, а потом магазинные покупали, и ничего, не умерли. Словом, в тот год я осознал, что превратился в раба, в сельскохозяйственного рабочего, которого эксплуатируют как хотят и за человека не считают. Я, кстати, начал себя ощущать личностью в четырнадцать лет. До этого в облаках витал, считал каждое слово, сказанное родителями, истиной в последней инстанции, а тут призадумался и понял, что отец из заботливого родителя превратился в жестокого тирана, для которого мичуринский участок дороже всего. После девятого класса я спросил разрешения устроиться на временную работу на завод химволокна, заработать на джинсы. Многие мои ровесники в то лето уже в фирменных джинсах гуляли, а я, как пятиклассник, в каких-то брючках ходил. Мать встала на мою сторону. Отец был категорически против. Кричал: «Работать кто будет? Мне что, одному это надо? На следующий год голод наступит, вы что есть будете, если с огорода на зиму не запасемся?» Он думал целый месяц, потом уступил, я и устроился в бригаду разнорабочим. Отработал ровно две недели, и тут наш мичуринский участок обворовали. Надо же такому случиться, что как только клубника поспела, в саду никто на ночь не остался. У отца отпуск еще не наступил, мать одна на участке ночевать отказалась, а я работал. Воры ночью собрали весь первый урожай клубники и вытоптали в темноте все грядки. Отец как взбесился. На меня орал так, словно это я воров подослал. С работы я тут же рассчитался и перебрался жить за город. Почти месяц один жил, урожай караулил. Родители приезжали только на выходные и отпускали меня на субботу-воскресенье в город. В субботу в обед я приезжал домой, отмывался от грязи и бежал во двор искать знакомых. Без бутылки посиделки не обходились. Домой я возвращался ночью, спал до обеда и возвращался на мичуринский участок, который уже конкретно ненавидел. Что за жизнь была, вспомнить мерзко! Познакомишься с девушкой, она спрашивает: «Завтра во сколько выйдешь?» А я завтра выйти не смогу! Меня до следующих выходных в городе не будет. Одному в садах жить – это такое скотство, что словами не описать. Всю ночь до рассвета от страха трясешься, ждешь, когда воры через забор полезут. Днем немного поспишь, поешь суп из пакетов, и надо за работу браться: грядки пропалывать, помидоры поливать, фундамент под летнюю веранду рыть. От такой жизни я начал сходить с ума. Мне иногда целыми днями словом переброситься не с кем было, а родители, когда приезжали, ничего не замечали. Они вообще считали, что меня на курорт отправили. «Везет же тебе! – говорил отец. – Можешь ягодку прямо с кустика сорвать и съесть!» Хотел я ему сказать: «Подавись ты своей ягодой!» Как-то к Масловым приехали гости. С ними была девочка лет четырнадцати. Она переоделась в короткое платье и стала прогуливаться по участку туда-сюда, не знала, чем заняться. Для меня ее приезд был как видение сказочной феи. Я забросил рытье фундамента, встал у забора и, наверное, часа два за ней безотрывно наблюдал. Она заметила, что я за ней слежу, улыбнулась и ушла в дом. Я был в отчаянии. Эта девчонка была не соседской гостьей, а символом свободы, настоящей, а не рабской жизни! Вечером она уехала в город, а я остался ягоду сторожить. Тут во мне что-то надломилось, и я подумал: а не поджечь ли домик поздней осенью, когда в садах людей нет? Прикинул: ничего хорошего не выйдет. Отец новое строительство начнет… Тем же летом было еще несколько событий, которые запомнились. Как-то подошел мужик и попросил за его машиной присмотреть. Я согласился. Он поставил «Жигули» за нашим забором, вечером вернулся с женой и мне за работу подарил трехлитровую банку клубники. Я, как дурак, смотрел на нее и думал: «Меня ради этой ягоды как зверя в клетке держат, а ее, оказывается, за мелкую услугу можно подарить. Так стоит ли эта ягода месяца одиночества и супов из пакетов? На кой черт мне осенний урожай, если я все лето на полуфабрикатах живу?» В этом же году, когда отец пошел в отпуск и перебрался жить на садовый участок, я стал около усадьбы старика-буденновца останавливаться, познакомился с ним, стал его рассказы о боевой юности выслушивать. Отец меня в город отпускал только на выходные. В будни мы занимались стройкой. Днем он уходил поболтать к Масловой. Я быстро догадался, чем они занимаются, пока ее мужа нет. Маслова эта – сволочь двуличная! Тварь, каких свет не видывал. Подойдет к забору и говорит отцу: «Какой у тебя Сережа хороший работник! Ни минуты без дела не сидит!» Иначе как изощренное издевательство я ее «похвалы» не воспринимал. Меня иногда подмывало спросить: «Тетя Зоя, а мой отец у вас в кровати как ударник социалистического труда план перевыполняет или только нормой дневной выработки ограничивается?»
