– Один наш пацан поехал с родителями в Сочи, на море. Приехал и рассказывал фантастические вещи: что он чуть ли не каждый день с новой чувихой любовью занимался. Мы над ним посмеялись, а зря! Леха этот, оказывается, в Сочи гонорею подхватил. Как ему после этого не поверить? Гонорея – это не насморк. Ее без любви не заработаешь. В тот день, когда нам Леха про гонорею рассказал, мы выпивали, потом вышли на улицу. Я смотрю – у Фурмана слезы на глазах. Я спрашиваю:
«Что случилось?»
Он отвечает:
«Я бы полжизни отдал, чтобы, как Леха, хоть один день на море провести. Мне с этим проклятым мичуринским ни моря, ни Сочи не видать!»
Я говорю:
«Ты что, дурак? Ты знаешь, сколько он сейчас с этой болезнью горя хлебнет? В кожвендиспансере его лечить не будут до тех пор, пока он не назовет имя той, от кого гонорею подцепил. Он же не знает ни фамилии чувихи, от которой заразился, ни ее настоящего имени. Ничего про нее не знает! Как он теперь лечиться будет? С рук лекарства купит?»
Фурман стоит, пьяные слезы утирает и говорит:
«По фигу, хоть сифилис! Лишь бы один денек как человеку пожить».
– У него была девушка? – спросил Агафонов.
– Была, но там вот какое дело приключилось: весна закончилась, и его почти на все лето на мичуринский участок загнали. Девчонка тут же другого нашла. Ее понять можно! Каникулы, надо развлечься, отдохнуть, а парня нет. Он урожай сторожит. Ей-то какое дело до их клубники? Надо будет, на базаре у старушек кулечек купит. Потом его с грыжей прооперировали, и он сам стал девушек сторониться. Стеснялся, что у него шов в любой момент разойтись может. Еще что про него рассказать? Он как-то совершенно серьезно сказал, что сжег бы домик на садовом участке, чтобы больше его не видеть, да толку от пожара не будет: папаша новый дом начнет отстраивать, еще больше времени придется в садах торчать. Свободы он хотел, обычной человеческой свободы, а его, как цепного пса, за городом держали.
– Тебя послушать, так вы целыми днями пьянствовали да философские аспекты свободы обсуждали. Как Фурман домой приходил? Родители разве не видели, что он навеселе?
– Когда он возвращался с улицы, они уже спали. Он придет часов в одиннадцать, тихонько разденется – и в кровать. Все так делают! Если утром родители что-то заподозрят, то отговорка всегда есть: «Был на дне рождения у девушки, выпил глоток вина. Домой пришел вовремя, трезвый, не пьяный. Откуда запах перегара появился, объяснить не могу». Родителям будет нечем крыть. Они же не видели, в каком состоянии сын пришел. Может, правда, на дне рождения был да надышался там перегаром, исходившим от гостей.
Вернувшись в отдел, Агафонов прочитал сообщение от службы наружного наблюдения и приказал действовать.
Неприметный паренек отстоял почти час в очереди в кассу железнодорожного вокзала города Новосибирска, купил билет на поезд «Москва – Владивосток» до Хабаровска, прошел в зал ожидания немного отдохнуть, посидеть, вытянув ноги. До кресел он не дошел. Патрульные милиционеры пригласили его в отделение милиции выяснить некоторые обстоятельства. В комнате для работы с задержанными его поджидал Кейль. Патрульный милиционер протянул ему паспорт несостоявшегося пассажира.
– Фурман Сергей Николаевич! – прочитал вслух Кейль. – Что же ты так, Сергей Николаевич, поспешно из родного города убежал? Ни с кем не простился, у могилы отца не постоял в скорбном молчании. Нехорошо так поступать, но мы исправим это недоразумение! Назови код ячейки автоматической камеры хранения. Дяденька милиционер сходит, принесет твой багаж.
Фурман подчинился. Вскоре он уже мчался на служебных «Жигулях» в родные края. По дороге Кейль велел остановиться, вышел из машины.
– Выходи, Серега, покурим! – позвал он.
Задержанный вышел, посмотрел по сторонам. Кейль усмехнулся:
– Даже не думай! Здесь некуда бежать.
– Как вы меня нашли? – спросил Фурман первое, что пришло на ум.
