Позже, когда они ушли и я попыталась выплюнуть кровь, болеть стало еще сильней. Мой язык теперь двигался во рту, болтался, как язычок старого ботинка. Когда день подошел к концу и тени удлинились, я выползла из своей ежевичной беседки и отправилась домой длинным, извилистым путем. Остановилась у ручья и смыла кровь с губ. Когда я пришла к ужину, родители были в ужасе от расползающихся синяков на моих щеках и подбитого левого глаза. Мама спросила меня, как это случилось, но я лишь покачала головой и даже не попыталась объяснить. Ела я мало. Мне мешал болтающийся язык. Дважды прикусив его, я сдалась и стала просто сидеть, пожирая взглядом еду. Следующие пять дней было трудно есть и язык казался чужеродным предметом, мотающимся у меня во рту.
И все же, как ни крути, это была та самая тропа, что я выбрала. И когда боль ослабела, я была потрясена тем, как свободно двигался мой язык. Когда мама оставляла меня одну в комнате, решив, что я сплю, я тренировалась произносить слова. Я могла осилить звуки, которые мне раньше не давались, могла четко проговаривать начало и конец каждого слова. Я продолжала молчать при всех, но теперь это было мое собственное решение. С мамой я разговаривала четче, но очень тихим голосом. Почему? Потому что боялась тех перемен, что сама над собой совершила. Отец и так смотрел на меня иначе с той поры, как увидел, что я могу держать в руках перо. И я смутно догадывалась, что девочки осмелились напасть, потому что я надела розовое платье, – оно объявило о моем статусе, более высоком, чем у них, и незаслуженном, как они считали. Если я начну говорить, вдруг это отвратит от меня всех слуг, включая добрую повариху Натмег и нашего мрачного управляющего? Я боялась, что речь лишь сделает меня еще больше отверженной, чем до сих пор. Я так исстрадалась по хоть какому-то подобию дружеского общения. Я просто обязана была за это поплатиться.
Происшествие в ивовом домике ничему меня не научило, хотя мне следовало бы понять. Я была одинока, а у одиноких сердец бывают потребности, которые способны превозмочь и здравый смысл, и чувство собственного достоинства. Стояли летние дни, рот мой исцелился, и я снова начала шпионить за другими детьми. Сперва я держалась на расстоянии, но мне было мало наблюдать за ними издалека, не слыша, что они говорят, и не видя, что они делают. И потому я научилась их опережать и забираться на дерево, чтоб глядеть на их игры сверху вниз. Я считала себя очень умной.
Это должно было закончиться плохо – и закончилось. Тот день я помню как яркое сновидение. Я шпионила за ними и задремала, и они меня застукали. Окружили мое дерево со всех сторон, и мне повезло еще, что желуди и сосновые шишки были лучшими снарядами, какие Таффи смог найти. Наконец я додумалась забраться повыше, за пределы его досягаемости. Но дерево, достаточно тонкое для того, чтобы маленький ребенок мог на него залезть, три ребенка покрупней могут и потрясти. Поболтавшись из стороны в сторону вместе с верхушкой, я сорвалась, пролетела по широкой дуге и упала на спину. Замерла, оглушенная и беспомощная, едва дыша. Они притихли и потихоньку приблизились ко мне, потрясенные случившимся.
– Мы ее убили? – спросила Эльм.
Я услышала, как Леа в ужасе втянула воздух, а потом Таффи дерзко воскликнул:
– Так давайте в этом убедимся!
Это заставило меня выйти из забытья. Я с трудом поднялась на ноги и побежала. Дети уставились мне вслед, и я уж было решила, что они позволят мне уйти. Потом Таффи взревел: «Хватай ее!» – и они ринулись за мной, нетерпеливые, как гончие, идущие по следу кролика. Ноги у меня были короткие, падение меня оглушило, и они настигали меня, крича и вопя. Я бежала вслепую, опустив голову, обхватив ее руками, чтобы защититься от камней, которые Таффи подхватывал с земли и бросал все точнее и точнее. Я не собиралась бежать к загону для овец. Я неслась, молчаливая, как заяц, но, когда впереди внезапно появился кто-то крупный, схватил меня и поднял, я заверещала, словно меня убивали.
– Тихо, девочка! – рявкнул Лин-пастух.
Он уронил меня на землю так же быстро, как схватил, повернулся лицом к моим преследователям, и его собака подбежала, преграждая им путь. Они уже наступали мне на пятки; если бы Лин не оказался рядом, они бы меня в тот день поймали – и кто знает, выжила бы я?..
Лин схватил Таффи за воротник и вздернул одной рукой, а другой отвесил ему такого тумака под зад, что все тело Таффи изогнулось дугой от удара. Лин отшвырнул его и развернулся к девочкам. Они были не так близко и почти сумели увернуться, но Лин цапнул одну за косичку, а другую – за край юбки. Обе пали духом при виде гнева пастуха, и он сурово спросил:
– Что это вы творите, гоняясь за малышкой? Вон какие забияки вымахали! Показать вам, каково это, когда кто-то размером побольше задает тебе трепку?
Обе девочки разревелись. У Таффи дрогнул подбородок, но он стоял прямо, прижав к бокам сжатые кулаки. Я сидела там же, где Лин меня уронил. Наклонившись, чтоб помочь мне встать, он воскликнул:
