– Наверное, так и есть. Мы с Чейдом в нее играли. Он все добавлял и добавлял предметы на поднос или что-то добавлял, а что-то убирал, и я должен был сообщить, чего не хватает. Так он тренировал мою наблюдательность. – Он тихонько вздохнул. Уперся локтем в колено, опустил подбородок в ладонь. – Я не знаю настоящих игр. Мне почти не удавалось играть с другими детьми. – Он посмотрел на меня и беспомощно взмахнул рукой. – Я просто хотел… – Он вздохнул, не договорив.
– Это хорошая игра, – решительно сказала моя мама. Встала и, удивив меня, села на пол рядом с ним. Притянула меня к себе, обняла. – Давай поиграем еще раз, – сказала она, и я знала, что она села рядом, чтобы придать мне смелости, потому что хотела, чтоб я поиграла с отцом.
Я так и сделала. Мы играли по очереди, я и мама, а отец добавлял все новые предметы из кожаного мешочка позади себя. На девяти предметах мама вскинула руки, сдаваясь. Я продолжила, забыв о моем страхе перед ним, сосредоточившись на подносе.
Наступил момент, когда отец сказал – не мне, а маме:
– У меня больше ничего нет.
Я подняла глаза и огляделась. Лица родителей расплывались, словно я видела их сквозь туман или издалека.
– Сколько их было? – спросила мама.
– Тридцать семь, – негромко сказал отец.
– Сколько ты мог одолеть, когда был ребенком? – тихо спросила мама. В ее голосе ощущалось волнение.
Отец перевел дух.
– Уж точно не тридцать семь с первого раза, – признался он.
Они посмотрели друг на друга. Потом снова на меня. Я моргнула и почувствовала, что слегка шатаюсь.
– Думаю, ей давно уже пора в постель, – объявила мама чудны́м голосом.
Отец кивнул, не издав ни звука. Начал медленно складывать свои предметы в мешок. Застонав от боли в суставах, мама поднялась на ноги. Она отвела меня в постель и той ночью сидела рядом, пока я не заснула.
В день, когда широкие голубые небеса усеивали пухлые белые облака и дул легкий ветерок, пахнувший лавандой и вереском, мы с мамой возились в ее саду. Было уже за полдень, цветы вокруг нас источали нежный аромат. Мы обе ползали на четвереньках. Я рыхлила землю вокруг самых старых грядок лаванды своей маленькой деревянной лопаткой, которую отец вырезал мне по руке. Мама вооружилась садовыми ножницами и подрезала ненужные лавандовые побеги. Она то и дело останавливалась, чтобы перевести дух и потереть плечо и одну сторону шеи.
– Ох, я так устала стареть, – проговорила она в какой-то момент. Но потом улыбнулась и сказала мне: – Погляди, какая толстенькая пчелка на этом цветке! Я срезала стебель, а она все не улетает. Ну ладно, пусть еще немного покатается на нем.
У мамы была большая корзина для обрезков, и мы ее волокли за нами, пока ползли через лавандовую клумбу. Это был приятный, сладко пахнущий труд, и я была счастлива. Как и мама. Я это знаю. Она говорила о кусочках ленты, оставшихся в швейной корзине, и обещала мне показать, как сделать из ленточек и лаванды особые плетенки, чтобы положить их в наши сундуки с одеждой и напитать ее приятным запахом.
– Мы срезаем длинные стебли, потому что потом сложим их в несколько раз и переплетем ленточками, чтобы держались. Получатся букетики – милые, ароматные и полезные. Прямо как ты.
Я рассмеялась, и мама тоже. Потом она вдруг перестала работать и глубоко вздохнула. Села на пятки и с улыбкой пожаловалась мне:
– У меня как будто заноза в боку.
Потерла ребра, потом подняла руку к плечу.
– И левая рука так болит. Казалось бы, болеть должна правая, ведь она-то и делает всю работу.
Мама взялась за край корзины и оттолкнулась, намереваясь встать. Но корзина перевернулась, и она потеряла равновесие, рухнула в лаванду, круша под собой кусты. Вокруг нее поднялось облако сладкого аромата. Мама перекатилась на спину и нахмурилась, ее лоб пересекли маленькие морщины. Она потянулась и правой рукой подняла левую, изумленно уставилась на нее. Когда она отпустила руку, та безвольно упала.
– Ой, это так глупо. – Голос у мамы был невнятный и тихий. Она помедлила и глубоко вздохнула. Правой рукой похлопала меня по ноге. – Я только чуточку передохну, – прошептала мне мама, не выговаривая слова до конца. Судорожно втянула воздух, закрыла глаза.
И умерла.
Я заползла в вереск возле нее и коснулась ее лица. Наклонилась, приложила ухо к ее груди. Я услышала, как в последний раз ударилось ее сердце. Потом она издала последний вздох, и все внутри ее затихло. Нас обдувал легкий ветерок, и мамины пчелы деловито жужжали над цветами. Ее тело было еще теплым, и она по-прежнему пахла как моя мама. Я обхватила ее руками и закрыла глаза. Опустила голову ей на грудь и спросила себя, что будет со мной теперь, когда женщины, которая так меня любила, не стало.
