Когда я наконец подняла лицо от ее шкуры, Лина рядом не было. Я так и не узнала, что он подумал о той встрече. Я в последний раз обняла Ромашку, и она лизнула мою руку. Потом, увидев, что она мне больше не нужна, собака неспешной рысью удалилась на поиски хозяина. А я вернулась домой и поднялась в свою комнату, думая о том, что сделала. Никто из детей не осмелится рассказать о происшествии своим родителям: тогда им пришлось бы объяснить, почему я сказала то, что сказала. Лин-пастух, решила я, ни с кем разговаривать не станет. С чего я это взяла? Он посоветовал мне быть осторожнее и завести собаку. Он ожидал, что я справлюсь сама. И я знала, что справлюсь.
Я поразмыслила о собаке. Нет. Отец захочет узнать, с чего вдруг она мне понадобилась. Я не смогу ничего ему объяснить, даже через маму.
После стычки с детьми я прислушалась к совету Лина. Перестала ходить за ними по пятам и избегала их, как могла. Взамен я начала бродить как тень за отцом, чтобы увидеть, чем он занимается весь день, пока мама поглощена знакомой рутиной. Я льстила себе, что он не замечает свою маленькую тень, но позже оказалось, что он знал о моем присутствии. Его долгие пешие обходы имения были нелегким испытанием для моих маленьких ног. Если он брал лошадь, я тотчас же сдавалась. Я боялась лошадей, длинноногих и всхрапывающих. Несколько лет назад, когда мне было пять, отец посадил меня в седло, чтобы научить ездить верхом. Я пришла в ужас и отчаяние от его агрессивного прикосновения и высокой спины животного и, вырвавшись из его хватки, кувыркнулась через лошадь прямо на утоптанную землю. Отец до смерти испугался, что покалечил меня, и не стал повторять опыт. Я по-своему, невнятно, объяснила матери, что мне показалось грубым садиться на кого-то и ожидать, что этот кто-то будет меня повсюду возить. И когда мама пересказала все отцу, он призадумался и перестал водить меня к лошадям. Теперь, шпионя за ним, я начала об этом жалеть. Пусть я и боялась прикосновения отца и ошеломительного потока его мыслей, что вливался в мой разум, мне все же хотелось узнать о нем побольше. Если бы я могла ездить верхом, то сумела бы следовать за ним. Но сообщать ему об этом было чревато сложностями.
С той поры как отец узнал, что я умею рисовать, он начал проводить со мной больше времени. По вечерам он приносил свою работу в мамину гостиную. У меня там был собственный столик, и на нем с недавних пор располагались мои собственные чернильницы, перья и бумага. Отец несколько раз показывал мне плесневелые старые свитки с поблекшими изображениями растений и цветов и незнакомыми мне буквами. Он сообщил мне, что я должна попытаться скопировать то, что вижу, но мне совершенно не хотелось этим заниматься. В моем разуме уже хранилось столько всего, так много цветов, грибов и растений, которые я хотела запечатлеть на бумаге. Я не разделяла его страсти к переписыванию того, что уже запечатлено; я знала, что мой отказ его разочаровал, но так уж вышло.
Мой отец никогда не понимал моего бормотания, и даже сейчас я с ним почти не разговаривала. Я сомневалась, стоит ли привлекать его внимание. Просто находиться с ним в одной комнате для меня было непросто. Когда он смотрел на меня или сосредотачивался на мне, его мысли захлестывали меня с головой, как волна. Я не позволяла ему прикасаться к себе и, даже встретив его взгляд, начинала чувствовать притяжение этого водоворота. И потому я его избегала, как только могла, даже понимая, что это причиняло ему боль и печалило маму.
И все-таки он начал пробовать играть со мной. Он пришел однажды вечером к очагу без свитков для копирования. Сел на пол возле моего столика и похлопал по месту рядом с собой.
– Приходи посмотреть, что у меня есть, – пригласил он.
Любопытство взяло верх над ужасом, и я, оставив свои чернила, осторожно подошла к отцу.
– Это игра, – сказал он и поднял салфетку. Под ней оказался поднос, а на нем – цветок, белый камень и клубника. Я взглянула на эти предметы, заинтригованная. Отец резко накрыл поднос. – Скажи, что ты видела, – предложил он. Я посмотрела на маму, ожидая объяснения. Она была в своем кресле по другую сторону очага, ее руки были заняты каким-то шитьем.
Мама растерянно приподняла брови, но подбодрила меня:
– Что на подносе, Би?
Я уставилась на нее. Она погрозила мне пальцем и нахмурилась. Я тихо проговорила, не глядя на отца:
– Тсветок.
– Что еще, Би?
– Кайень.
Моя мама кашлянула, побуждая меня быть усерднее.
– Яууда, – тихо прибавила я.
– Какого цвета цветок? – терпеливо спросил отец.
– Озовый.
– Какого цвета камень?
– Беый.
– Как называется эта ягода?
– Куубьика.
– Клубника, – тихонько поправила меня мама.
Я посмотрела на нее. Знала ли она, что я могу произнести это слово правильно? Я сомневалась, что хочу его четко проговорить для отца. Еще не время.
Отец улыбнулся мне:
– Хорошо. Хорошо, Би. Ты все запомнила. Поиграем опять?
Я подобралась ближе к маминым ногам. Устремила на нее взгляд, умоляя спасти меня.
– Странная игра, – заметила мама, чувствуя мое беспокойство.
Отец хмыкнул:
