Не считая следов Би, я почти ее не видел. Мы избегали друг друга. Сперва я чувствовал себя виноватым из-за того, что погрузился в пучину скорби и бросил своего ребенка. Я попытался ее найти. Но стоило мне войти в комнату, как она оттуда выходила. Или удалялась от меня как можно дальше. Даже приходя в мое личное логово поздно ночью, она искала там не меня, но уединения, которое эта комната даровала нам обоим. Она входила в наше общее святилище точно маленький призрак в алой ночной рубашке. Мы не разговаривали. Я не предлагал ей вернуться в бессонную постель, не обещал впустую, что все в конце концов наладится. В моем логове мы держались обособленно, как обжегшиеся волчата. Я знал, что не смогу вернуться в кабинет Молли. Наверное, Би чувствовала то же самое. В той комнате отсутствие ее матери ощущалось сильней, чем где бы то ни было. Почему мы избегали друг друга? Лучшее объяснение, какое приходит мне на ум, заключается в сравнении. Когда держишь обожженную руку возле огня, боль вспыхивает с новой силой. Чем ближе я подходил к Би, тем острее делалась моя боль. В том, как морщилось ее личико и дрожала нижняя губа, я читал те же самые чувства.
Через пять дней после похорон Молли скорбящие большей частью собрали вещи и покинули Ивовый Лес. Нед не приехал. Ему удалось устроиться на лето менестрелем в далеком Фарроу. Не знаю, как известие дошло до него так быстро, но в ответ он прислал письмо с птицей. Она прилетела в Олений замок, и оттуда письмо мне доставил гонец. Было хорошо получить весточку от Неда, но я все же порадовался, что мой приемный сын не приехал. Разными путями приходили и другие письма. Одно – от Кетриккен из Горного Королевства, простая записка на обычной бумаге, написанная ее собственной рукой. Дьютифул соприкасался со мной разумами и знал, что говорить нечего. От леди Фишер, некогда бывшей для меня просто Старлинг, пришло письмо, написанное элегантным почерком на отличной бумаге и полное прочувствованных слов. От Уэба я получил более сдержанное послание. Во всех письмах говорилось о том, о чем обычно говорится в таких посланиях. Может, другим слова помогают в скорбные времена; для меня они оставались только словами.
У мальчиков Молли были фермы, работа и семьи, о которых надо было заботиться. Летом никто из тех, кто зарабатывает себе на жизнь трудом на земле, не сидит без дела. Было много слез, но также милых воспоминаний и нежного смеха. Неттл тихонько попросила меня выбрать каждому из братьев какие-нибудь подарки на память. Я попросил ее этим заняться, сказав, что не справлюсь с таким заданием без женщины, ибо принадлежавшие Молли вещи мало что значат для меня. Лишь потом я осознал, каким эгоистичным было это решение, какой груз я переложил на плечи старшей дочери.
Но в то время я был оцепенелым и оглушенным, не мог думать ни о ком, кроме себя самого. Молли была моей защитой, моим домом, моей сутью. Когда ее не стало, я почти в прямом смысле развалился на куски, я чувствовал себя так, как будто ядро мое взорвалось и осколки разбросало во все стороны. Почти всю мою жизнь где-то существовала Молли. Даже когда я не мог быть с ней и мучительно следил издалека, как она дарит свою жизнь и любовь другому, – даже та боль была бесконечно лучше, чем ее полное отсутствие в моем мире. В годы, которые мы проводили врозь, я всегда мог мечтать о том, что однажды… Теперь мечтам пришел конец.
Через несколько дней после ее смерти, когда в доме не осталось гостей, и дополнительные слуги, нанятые Ревелом, тоже ушли, в мой личный кабинет пришла Неттл. Ее обязанности в Оленьем замке не терпели отлагательств. Она должна была вернуться, и я ее не винил, ибо знал, что здесь она уже ничего не изменит к лучшему. Когда Неттл вошла, я поднял взгляд от листа бумаги и аккуратно отложил перо. Записывать свои мысли всегда было для меня способом обрести спокойствие. Тем вечером я писал страницу за страницей и каждую сжигал почти сразу же после завершения. Ритуалы не обязаны иметь смысл. Возле очага на сложенном одеяле свернулась клубочком Би, похожая на котенка. Она была в своей красной ночной рубашке и меховых тапочках. Ее согнутая спина была обращена ко мне, лицо – повернуто к огню. Была уже поздняя ночь, а мы так и не сказали друг другу ни слова.
Судя по виду Неттл, ей полагалось отправиться ко сну много часов назад. От слез у нее покраснели веки, и, поскольку от великолепной гривы черных кудрей осталась лишь курчавая шапочка, круги под ее глазами выглядели темней, а худое лицо казалось костлявым. Простое голубое платье на ней висело, и я понял, как сильно похудела моя старшая дочь.
Голос у нее был охрипший.
– Мне придется отправиться в Олений замок завтра утром. Риддл меня сопроводит.
– Знаю, – с трудом выговорил я.
Не стоило признаваться, что для меня будет облегчением остаться одному и оплакать Молли так неистово, как только понадобится, без свидетелей. Я не стал ей говорить и о том, что чувствую, как необходимость соблюдать приличия сдерживает и сковывает меня, не позволяя выражать мои мучения. Вместо этого я сказал:
