В имении вроде Ивового Леса всегда найдется куча лишнего хвороста и веток. Обычно их сваливают где-нибудь в сторонке, чтобы потом сжечь. Наша куча находилась за загонами для окота овец, на пастбище. Я нес завернутую в кокон из одеяла посланницу и первым шел через высокую, покрытую снегом траву, сквозь зимнюю ночь. Би тихонько шагала позади меня. Это было неприятное путешествие сквозь тьму и сырость. Дочь ступала по моим следам. Мы подошли к припорошенной снегом куче колючих и ломких ветвей, срезанных и брошенных кустов терновника и сучьев, что упали с деревьев на границах пастбища, но были слишком тонкими, чтобы использовать их как дрова. Как раз то, что мне требовалось.
Я опустил свой груз, и завернутый в одеяло труп неровно лег поверх кучи веток. Я прикрыл его другими ветками, сделал кучу более плотной. Би наблюдала. Наверное, стоило бы отослать ее обратно – пусть идет в мою комнату и ложится спать. Но я знал, что она не подчинится, и подозревал, что увидеть собственными глазами, как я воплощаю свой замысел, будет для нее не так ужасно, чем позволить воображению дорисовать эту картину. Мы вместе отправились за маслом и углем. Она смотрела, как я разбрызгиваю масло над ветками и щедро поливаю им завернутое тело. Потом мы его подожгли. Вечнозеленые ветки и колючки были смолянистыми, они быстро загорелись, и их пламя высушило более толстые ветки. Я боялся, что они сгорят быстрее тела, но пропитавшаяся маслом перина занялась и начала сильно гореть, источая резкую вонь. Я принес еще веток для нашего костра, и Би мне помогла. Она всегда была маленькой и бледной, и холодная ночная тьма еще больше выбелила ее, а красные отблески пламени, плясавшие на ее лице и волосах, стоявших торчком, превратили мою дочь в духа смерти из старой сказки.
Погребальный костер горел хорошо, пламя вздымалось выше моей головы. Свет вынудил ночь расступиться. Вскоре мое лицо ощутило приятное тепло, а спина по-прежнему мерзла. Я подобрался ближе – туда, где было совсем жарко, и подтолкнул концы веток внутрь, добавил еще немного дров. Когда я бросил в огонь покрытую инеем ветку, он затрещал и зашипел, как будто что-то сказал. Языки пламени поглотили нашу тайну.
Би стояла рядом, но не прикасалась ко мне, и мы смотрели, как горит посланница. Чтобы сжечь тело, нужно много времени. Большую его часть мы провели в молчании.
Би лишь однажды нарушила его:
– Что мы скажем остальным?
Я привел мысли в порядок.
– Шун мы не скажем ничего. Она верит, что девушка ушла. Пусть и Риддл так считает. Слугам я скажу, что ты пожаловалась на зудящие укусы, я нашел в твоей постели клопов, когда укладывал тебя спать, и решил ее немедленно сжечь. – Я тихонько вздохнул и прибавил: – Это будет несправедливо по отношению к ним. Мне придется притвориться, что я очень ими недоволен. Потребую, чтобы всю твою одежду перестирали и принесли тебе новую перину.
Она кивнула. Снова уставилась в огонь. Я собрал еще одну охапку хвороста и бросил в жадное пламя. Наполовину сгоревшие ветви треснули под навалившейся тяжестью, рассыпались на куски и упали на обуглившиеся останки. Перина превратилась в пушистый пепел. Это почерневшие кости или почерневшие ветки? Я и сам не мог понять. От слабого запаха жареного мяса меня тошнило.
– У тебя хорошо получается. Обо всем подумал.
Не такую похвалу я хотел бы услышать от своей маленькой дочери.
– Когда-то я занимался… особой работой. Для короля. Пришлось научиться думать о многих вещах сразу.
– И очень хорошо лгать. И не позволять людям видеть, что ты думаешь на самом деле.
– И это тоже. Я такими вещами не горжусь, Би. Но секрет, который мы узнали сегодня ночью, принадлежит не мне, а моему старому другу. Ты слышала, что сказала посланница. У него есть сын, и этот сын в опасности.
Догадалась ли она по моему голосу, какой странной мне кажется эта новость? У Шута есть сын. А я даже не был вполне уверен в том, что он мужчина. Но если родился ребенок, то произвести его на свет могла только женская утроба. Значит, у этого ребенка имеется и мать. Та, кого Шут, наверное, любил. Я думал, что знаю его лучше кого бы то ни было. Но подобное мне бы и в голову не пришло…
Женщина и станет отправной точкой моих поисков. Кто же она? Я мучительно соображал. На память мне пришла Гарета. Она была помощницей садовника в те времена, когда мы с Шутом были детьми. Уже тогда она в него влюбилась. В юности он был гибким, живым парнишкой, кувыркался и ходил колесом, показывал фокусы, каких ожидали от фигляра. Он был остер на язык. Мог и очень жестоко подшутить, если считал, что с кого-то не повредит чуток сбить спесь. С юными и теми, кому выпала не лучшая судьба, он был мягче и часто оборачивал свои шутовские выходки против себя самого.
Гарета не была красавицей, и с ней он вел себя по-доброму. Некоторым женщинам большего и не надо. Позже она его вспомнила, узнала в облике лорда Голдена. Или это было не просто узнавание? Может, он так убедил ее хранить его тайну? Если у них родился ребенок, мальчику сейчас лет двадцать пять.
