Когда мы пришли на маленькую рыночную площадь, полную палаток ремесленников и торговцев, отец дал мне шесть медяков и сказал, что я могу потратить их как вздумается. Я купила Кэрфул нить блестящих черных бус и длинную ленту синего кружева. Я была уверена, что подарки ей очень понравятся. Себе я купила достаточно зеленого кружева для воротника и манжет – большей частью потому, что хотела угодить Кэрфул, последовав ее совету. И наконец я купила маленький кошелек, чтобы подвесить его на свой пояс. Положила в него последние две медяшки и полгроша, полученные на сдачу, и почувствовала себя очень взрослой. На улице прямо посреди снегопада какие-то мужчины стояли и пели в унисон. В узкой нише между домами сидел толстяк, окруженный таким ярким светом, что большинство людей не выдерживали и отворачивались, проходя мимо. Я увидела человека, жонглировавшего картофелинами, и девочку с тремя ручными воро́нами, которые показывали фокусы с кольцами.
Для такого холодного дня на улицах было многолюдно. В переулке честолюбивый кукольник и его ученики возводили палатку для представления. Под сенью одного из вечнозеленых деревьев на площади играли на дудочках трое музыкантов с красными щеками и еще более красными носами. Снегопад усиливался, снежинки превратились в большие пушистые хлопья. Отцовские плечи будто усеяло блестками. Мимо проковыляли трое нищих – вид у них был неимоверно жалкий. Риддл дал каждому по медяку, и они пожелали ему всех благ надтреснутыми от холода голосами. Я уставилась им вслед, а потом мой взгляд привлек несчастный одинокий нищий, ссутулившийся на крыльце лавки, где продавали чай и пряности. Я обняла себя руками за плечи и вздрогнула, увидев его слепые глаза.
– Замерзла? – спросил отец.
Я вдруг поняла, что мы остановились, и он задал этот вопрос во второй раз. И правда, замерзла ли я?..
– Холод от сердца идет, красной волною его кровь несет.
Я услышала свой голос со стороны. И мне было холодно. Я посмотрела на свои пальцы. Белые. Белые, как глаза того нищего. Он на них взглянул – и они побелели? Нет. Он не мог меня увидеть, если я на него не смотрела. Я взглянула на отца. Казалось, он удалился от меня, не сделав и шагу. Все отдалилось от меня. Почему? Неужели я опасна? Я потянулась к руке отца, он потянулся к моей, но мы, кажется, не коснулись друг друга. Я чувствовала взгляд Риддла, но не могла посмотреть на него. Он глядел на меня, но я была не там, куда он смотрел. Прошло какое-то время – долго ли? коротко? – и мир рывком вернулся на прежнее место. Я услышала звуки рынка, ощутила запах лошади, которая тащила телегу по улице мимо нас. Я схватила отца за руку и крепко сжала его пальцы.
Отец проговорил поспешно, словно желая отвлечь нас друг от друга:
– Она просто замерзла, и все. Надо добраться до лавки сапожника и купить ей ботинки! А потом, Би, мы купим тебе теплый шарф. Риддл, ты скоро думаешь ехать?
– Пожалуй, я задержусь, – негромко сказал он. – Может, даже переночую в трактире. Снегопад усиливается; не лучшая погода, чтобы отправляться в дальний путь.
– Интересно, куда подевались Шун и Фитц Виджилант? – Отец огляделся по сторонам, как будто забеспокоившись.
Я вдруг поняла, что он надеется, что Риддл отправится их искать. Отец переживал за меня и хотел остаться со мной наедине. Но Риддл не заглотил наживку.
– Этим двоим неплохо и в обществе друг друга. Может, нам стоит завести Би куда-нибудь и напоить ее чем-то теплым?
– Сначала к сапожнику, – упрямо ответил отец. Он вдруг наклонился и взял меня на руки.
– Папа… – запротестовала я и попыталась вывернуться.
– Мои ноги длиннее. А твои ботинки промокают от снега. Позволь мне донести тебя до лавки сапожника.
Он крепко прижал меня к груди и еще сильней закрыл свои мысли. Мы прошли мимо человека, прислонившегося к углу здания. Он посмотрел на меня – глаза у него были совсем неправильные. Толстяк в переулке неподалеку ткнул в меня пальцем и улыбнулся. Вокруг него клубился светящийся туман. Проходя мимо входа в переулок, люди замедляли шаг и растерянно озирались. Потом спешили прочь. Я прижалась к отцу, закрыла глаза, чтобы не видеть света и тумана, и Волк-Отец зарычал на толстяка. Через три шага я открыла глаза и посмотрела назад. Там никого не было.
Лавка сапожника оказалась на следующем углу. Отец опустил меня на землю. Мы стряхнули снег с ботинок и с одежды, прежде чем войти. В лавке приятно пахло кожей и маслом, и в очаге у сапожника гудело пламя. Сам он был подвижным коротышкой по имени Пейсер. Он знал меня с младенчества, и моя необычность его мало интересовала – зато он делал обувь, которая в точности подходила моим до странности маленьким ступням. Теперь он издал смятенный возглас, увидев, как я переросла сделанные им ботинки. Усадил меня у очага и снял мои ботинки, прежде чем я успела до них дотянуться. Измерил ступню обрывком бечевки и теплыми руками и пообещал мне новые ботинки и несколько пар туфель в течение двух дней. Его ученик отнесет их в Ивовый Лес.
