Я подняла голову и увидела, что его лицо потемнело от гнева. Я взглянула на отца – и оказалось, что возле меня стоит Волк-Отец. У него не было вытянутой морды, заросшей шерстью, но его глаза пылали неистовой яростью. Риддл взял меня на руки, чтобы унести, но получилось, что он позволил мне увидеть происходящее. Хозяин собаки достал из-под куртки большой нож, подошел к ней и схватил за загривок. Она громко зарычала, но не разжала хватку. Он с ухмылкой обвел толпу взглядом и внезапным скользящим движением отрезал ей остаток уха. Рычание собаки сделалось бешеным, но она продолжала сжимать зубы. Алая кровь текла по ее бокам, и дождь из красных капель растапливал снег.
Риддл повернулся и зашагал прочь.
– Идем, Фитц! – позвал он низким, хриплым голосом, так жестко, словно приказывал псу.
Но никто не может командовать Волком-Отцом. Он еще мгновение стоял неподвижно, и я видела, как напряглись его плечи под зимним плащом, когда нож хозяина собаки взмыл, опустился и снова поднялся окровавленным. Я больше ничего не увидела, но толпа зрителей разразилась рычанием и криками, и я поняла, что собака все еще продолжает сжимать зубами бычий нос.
– Только три щенка на продажу! – кричал мужчина. – Всего лишь три детеныша суки, которая позволит вспороть себе брюхо и умрет, не разжав челюстей! Последний шанс сделать ставку!
Но он не ждал, что кто-то предложит деньги. Он знал, что предложения посыплются только после того, как он устроит кровавую баню на потеху толпе. Риддл меня держал, и я знала, что он хочет унести меня подальше, но боится оставлять отца одного.
– Проклятие, где же Шун и Фитц Виджилант! В кои веки от них могла быть польза, а не морока! – резко бросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Смятенно уставился на меня темными глазами. – Если я тебя поставлю на землю, Би, ты будешь… нет. Тебя, скорее всего, затопчут. Ох, дитя, что же твоя сестра скажет мне?
И тут мой отец внезапно рванулся вперед, как будто лопнула цепь, удерживавшая его на месте, и Риддл бросился следом, пытаясь схватить его за плащ. Окровавленный нож снова поднялся; я видела его поверх голов зрителей, пока Риддл с проклятиями проталкивался сквозь толпу, собравшуюся поглядеть на смерть собаки.
Впереди нас кто-то сердито вскрикнул, когда мой отец сбил его с ног, чтобы вырваться вперед. Нож опустился, и толпа хором издала глубокий горловой вопль.
– Это кровь, которая мне снилась? – спросила я, но Риддл не услышал.
Что-то неистово вертелось вокруг меня. Чувства обезумевшей от крови толпы были точно липкий навязчивый запах. Я почувствовала, что он вот-вот вырвет мою душу из тела. Риддл пересадил меня на левое плечо и правой рукой стал расталкивать людей, пробиваясь следом за отцом.
Я знала, в какой момент отец добрался до собачьего мясника. Я услышала громкий треск, как будто кость ударила по кости, а потом толпа заревела совсем по-другому. Риддл, работая плечом, выбрался на край открытого пространства, посреди которого мой отец поднял продавца щенков над землей. Одной рукой он держал его за горло. Другая рука была отведена назад, и я увидела, как она рванулась вперед, точно стрела, выпущенная из лука. Его кулак одним ударом разбил мужчине лицо. Потом мой отец отшвырнул его в толпу резким движением, каким волк ломает шею кролику. Я даже не догадывалась, насколько он силен.
Риддл пытался прижать мое лицо к своему плечу, но я вывернулась, чтобы смотреть. Собака так и висела на бычьем носу, хотя ее внутренности вывалились наружу серыми, белыми и красными жгутами, которые колыхались в зимнем воздухе. В руке у отца был нож. Он обхватил собаку и нежно ей перерезал горло. Пока ее сердце выталкивало остатки жизни и челюсти расслаблялись, он опустил ее тело на землю. Он не говорил, но я услышала, как он обещает, что у ее щенков будет лучшая жизнь, чем у нее.
Она была сверх всякой меры удивлена тем, что подобные люди существуют.
А потом она умерла. Осталась только мертвая бычья голова, свисающая с дуба, как чудовищное украшение для Зимнего праздника, и собачий мясник, который катался по пропитанной кровью земле, держась за лицо, разбрызгивая кровь и извергая ругательства. Окровавленное существо в руках моего отца больше не было собакой. Он отпустил тело и медленно встал. Когда он это сделал, круг людей расширился. Они отпрянули от моего отца и тьмы в его глазах. Он подошел к собачьему мяснику и поставил ногу ему на грудь, придавив к земле. Тот прекратил хныкать и замер, уставившись на моего отца, точно на саму смерть.
Отец ничего не сказал. Когда тишина затянулась, придавленный мужчина убрал руки от расквашенного носа и начал:
– Какое ты имел право…
Отец сунул руку в кошель и бросил мужчине на грудь единственную монету. Она была большая, необрезанная, из серебра. Его голос прозвучал как шорох меча, вынимаемого из ножен:
