Черт, я правда не знаю, в какой момент я вывалил ей все. Думал, что если она была такой откровенной, значит, и я могу. Но я не мог, не должен был. Я кромешный идиот. Но все это время мне так нужно было поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Но рядом все время оказывались не те люди. Меня всегда могли осудить, заподозрить, выдать полиции или, что хуже всего, посочувствовать и пожалеть.
Маргарет же слушала меня жадно, почти не дыша и постоянно кивала головой, подбадривая меня в каждом шаге, каждом повороте моей истории. Она впитывала мою боль, как губка, и она не оставляла на ней и следа. Напротив, Маргарет словно становилась больше и сильнее с каждым моим словом. Когда я увидел это в ней, было уже поздно. Она проглотила не только мою историю, но и меня, и теперь сидела уставшая, сытая и довольная.
Ее реакция успокоила меня. Раньше мне казалось, что если я с кем-то поделюсь моим отношением к отцу, это будет принято со страхом, омерзением или брезгливым сочувствием. Но Маргарет смотрела на меня так же, как и раньше, хотя в ее глазах появилось что-то, чего я не видел до этого – внимательное наблюдение охотника за диким зверем. Она как будто нашла что-то родное во мне, отчего я стал еще более откровенным, стал выкладывать ей самые глубоко запрятанные тайны, самые застарелые обиды на отца, как в кабинете у психотерапевта, только не боясь быть осужденным. Маргарет кивала, сжимала мою ладонь или плечо, а я чувствовал себя свободным. Мне нужно было это. Я даже улыбался, наверняка выглядел при этом по-дурацки.
Когда она ушла, я некоторое время еще сидел на диване и улыбался своим мыслям. Но через пару минут пришло осознание того, что я наделал. Я открылся совершенно постороннему человеку. И не просто постороннему – человеку, от которого немного зависел и который гораздо меньше зависел от меня. Я доверился писательнице. Они все используют людей, используют чужую откровенность. О чем я думал?
Но Маргарет кажется другой. Она заслуживает этого доверия.
Мы все немного выдохнули, потому что сам виновник этого напряжения сорвал пластырь.
– Он погиб в прошлом году. Несчастный случай. Было короткое разбирательство полицией. Не было состава преступления, но какое-то время имя моей семьи полоскали в прессе.
– Ваше имя, – вставила Агата.
– Дорогая, вы отрастили себе хребет на кухне? – внезапно выпалил Николас и тут же видимо пожалел об этом, прикрыв от стыда глаза и покраснев. – Простите. Уже никаких нервов не хватает.
Агата обиженно отвернулась ото всех.
– Вас подозревали в убийстве отца? – скорее сказала, чем спросила Влади.
– Прессе было выгодно ухватиться за это предположение, – кивнул Николас. – Но мне не предъявляли обвинений, я не был арестован. Все это только повод для сенсации у журналистов, не имеющий под собой оснований.
– Так уж и не было оснований, – поднялась из своего кресла Агата, решившая, видимо, что теперь скажет все как есть.
Николас вопросительно смотрел на нее, а кончик его мизинца, попавший в поле моего зрения, нервно подрагивал.
– Договаривайте, – прохрипел он, потеряв голос на середине.
