– Не знаю, – отвечает. – Но ты великий король.
– Я убиваю всех, и в том числе всех, кого люблю, – говорю. – Я чума какая-то, холера, зараза.
– Ты любишь обречённых, – отвечает. – Тебя привлекает безнадёжная прелесть ходящих по краю бездны, но ты и скрашиваешь им уход.
– Ага, Розамунде, ага…
– Я должен напомнить государю, как вы оба к этому пришли?
– Меня все ненавидят. Я никому не нужен.
– Восхитительный государь шутит. Не упоминая о неумерших, скажу лишь, что у вас есть корона, дела и наследник, о котором вы забыли. Позволю себе также напомнить вам о Марианне и втором вашем сыне. И о благополучии Междугорья – на которое вы, если я не ошибаюсь, и обменяли любовь народа…
– Дурак я, Оскар…
– Не совсем точно, дорогой государь, сказал бы я. Вы совершаете глупости. Иногда – серьёзные глупости. Но вы живой, живым глупости прощают.
– Мне не простят.
– Вам нужно их прощение или великая держава?
Я усмехнулся.
– Спасибо, Князь. Я понял. И вспомнил.
Оскар убрал мои волосы в сторону и поцеловал меня в шею. Его Сила влилась в меня холодным покоем – и я вдруг увидел его лицо, осунувшееся и с чёрными пятнами под глазами.
– Господи! – говорю. – Князь, который час?
– О, – улыбается. – Вы настолько пришли в себя, мой замечательный государь, что заметили некоторые неудобства, доставляемые старому вампиру близкой зарёй? Я счастлив. Вы позволите мне удалиться, ваше хладнокровнейшее величество? Я могу сегодня спать, не беспокоясь о вашей бесценной жизни?
– Идите, – говорю, – конечно. С истерикой покончено.
Утром я хоронил Питера.
Мне показали покои, где находился принц с кем-то из своей челяди, но я туда не пошёл, только приставил охрану, гвардейцев. Я не хотел видеть никого из живых. И помощи не хотел ни от живых, ни от мёртвых.
Я нашёл куртку Питера и надел на него. Я расчесал его волосы. Проверил, на месте ли его нож. Кажется, я плакал.
Как странно. С профессиональной точки зрения некроманта, труп не имеет отношения к живой личности. Труп – так, сброшенная одежда, пустая оболочка. Вкладывай в неё что хочешь или брось гнить. Она уже ничто. И я никогда не возился с трупами церемониально. Церемонии – глупость, придуманная Святым Орденом.
Но тогда я, наверное, слишком устал и был слишком одинок. Или воображение разыгралось. Или Питер чересчур быстро умер и поэтому слишком живо выглядел, это сбивало меня с толку. Или…
Демон его знает.
Я, выходит, любил и тело тоже? Его лукавую душу – это понятно. Но тело – Питера, который вовсе не отличался неземной красотой, чтоб не сказать больше, его бедное тело, на котором из-за бесчисленных переделок живого места не было? Как удивительно.
Я нёс его в часовню, где находилась одна из родовых усыпальниц, и думал, что, похоже, любил его почти как Магдалу. И даже понять этого не успел, пока он был жив. И ни разу не сказал об этом. За три месяца, прах побери, за целых три месяца!
Сволочь я, сволочь…
Мне и в голову не пришло звать кого-то из Святого Ордена на предмет отпевания его души. Для его души я сделал всё, что было можно. Больше, чем любой монах. Меня вело какое-то варварское желание скрыть распад от чужих глаз. Не дать кому-нибудь играть с его скелетом. Не знаю, откуда это взялось… может, какая-то извращённая ревность.
Но и это неважно.
В усыпальнице, помнится, было очень пыльно, в солнечном луче из окошка с витражом целая пыльная буря поднялась. Я ещё подумал, что всю эту пыль веков соберу на его одежду, будто это имело значение. И всё равно показалось неприятно класть его на пыль.
В глубоких нишах вдоль стены стоял ряд мраморных гробниц, а в гробницах лежали мои покойные родственники. Судя по датам на первой в ряду – начиная с прапрабабки по какой-то побочной линии. Никто, конечно, из королей тут не покоился, – королей традиционно хоронили в столице, – но всякая седьмая вода на киселе, которую здесь прихватило…
В этом замке любили отдыхать. А многие и постоянно жили. Самый красивый замок из принадлежащих короне.
Пара гробниц стояли пустыми. На непредвиденный случай. Про запас. Тоже традиция – забавная. Мне пришлось здорово повозиться, чтобы отодвинуть тяжеленную крышку.
Зато под ней совершенно не было пыли.
Я положил Питера на этот мрамор.
Мертвецов ритуально целуют на прощанье. Я не стал: я достаточно целовал его при жизни. Только зачем-то поправил ему чёлку. И задвинул крышку на место.
Вот всё и кончено. Совсем. Больше я его на этом свете не увижу.
Потом я нацарапал на мраморной плите своим ножом, поглубже: «Здесь лежит Питер по прозвищу Птенчик, оруженосец и возлюбленный товарищ короля Дольфа». А ниже – охранный знак, серьёзный, чтобы какой-нибудь идиот в необозримом будущем не вздумал вытряхнуть из этой усыпальницы не по чину кости Питера и заменить их костями некоего моего потомка.
Линии звёздочки вспыхнули синим пламенем и погасли, оставив на плите блестящие чёрные канавки. Хорошо получилось. Заметно. Я погладил мрамор – он был тёплый и гладкий.
