Я зря его слушал. Если бы клан Оскара не следил за пленными, я получил бы во время Квентинова монолога кинжал под ребро от его рыцаря. Маленький вампир удар перехватил: человеческой реакции с реакцией неумерших не сравниться. А владелец кинжала сжал кулаки от досады.
– Возмездие тебя всё равно не минует! – заорал Квентин. – Я найду способ…
Не найдёшь, подумал я. Я понимаю всё. Я понимаю, что ты не виноват. Что тебе не повезло с невестой. Что тебя отучили слушать и думать. Что ты не можешь поверить некроманту. Что ты, в сущности, очень славный мальчик. Я понимаю.
Но это не спасёт тебя. И не избавит меня от необходимости…
Ты хотел ударить меня в спину. Я пользуюсь правом сильного. Я – именно то, что ты говорил.
Единственное, что я сделал для них – это скорость удара. Дар прошил их, как молния воду. Одновременно. Надеюсь, они не успели ощутить боль и осознать смерть. А потом я их поднял.
Их было девять. Ещё тёплые трупы, которые встали прекрасно. И больше им никогда не удавалось нарушить присягу. Вплоть до того самого дня, когда я уволил их со службы за слишком далеко зашедшее разложение.
Так что в ту ночь я всё-таки сделал то, что собирался. А Оскар потом сказал мне:
– Ваше бесценное величество, мой дорогой государь, если вы позволите твари из Сумерек дать совет, которому вы, безусловно, не обязаны следовать… не стоит долго беседовать с врагом перед тем, как убить его. Такие беседы, благороднейший государь, конечно, делают вам честь и дают шанс… но ваш покорный слуга чрезвычайно опасается, что во время подобного разговора враг особенно подлый может выбрать момент для предательского удара…
И он снова был прав, зануда…
А следующим утром я послал за Беатрисой гвардейцев.
Обычно я щадил своим подданным нервы, даже если эти подданные подозревались в чём-нибудь нехорошем, и отправлял за ними живых. Но за Беатрисой я послал мёртвых.
Конкретно – бывшую Квентинову свиту. Я знал, что за этим последует, но не мог отомстить иначе.
Её привели под конвоем, а её родня и родичи Квентина прибежали следом. Сами. В ужасе, скорби, злобе – весь этот список. И отец Беатрисы выкрикнул с порога приёмной:
– Вы не человек, а чудовище, государь! У вас нет сердца!
– Спасибо, граф, – говорю, – я знаю.
Потом я выслушал, как меня проклинают их матери: сначала матушка Квентина, а потом Беатрисина. Бессмысленно перебивать женщин, которые решили выговориться. И бессмысленно вырывать кусок изо рта Тех Самых. Так что я дослушал до конца. И двор тоже.
А когда они перестали орать, я сказал:
– Господа, довожу до вашего сведения, что эта девка своей ложью заставила тех, кем были раньше эти трупы, предать корону и пойти на подлость. И они лишились жизни и посмертного покоя из-за того, что поверили ей. Фактически она отправила их на смерть.
– Это неправда! – вякнул её батюшка.
– Это правда, – говорю. – Девка не любила своего жениха, пока он был жив. Если я разобрался в твоих пристрастиях, в таком виде он должен нравиться тебе больше, Беатриса?
А Беатриса на меня смотрела без малейшей тени страха – в ярости. Она бы меня удушила своими руками, с наслаждением. Она меня ненавидела, дико ненавидела, а я поражался, как я мог её настолько хотеть. Она прошипела:
– Решил уничтожить всё благородство в Междугорье, король?
– О чём это ты, Беатриса? – спрашиваю. – Где ты благородство увидела?
– Хочешь убить меня, а потом забавляться с моим трупом? – говорит. И в этот момент делается почему-то ужасно похожа на Розамунду.
– Нет, – говорю. – Приговор. За измену короне и косвенную вину в смерти девяти дворян упомянутая девка осуждается на вечное пребывание в монастыре Блаженной Нормы – в келье на положении узницы до конца жизни и посмертно на монастырском кладбище. Всё. Увести.
И никого больше не стал слушать.
Я знаю, что потом обо мне говорили, будто я заставил бедняжку искупать мой собственный грех. И что я убил благороднейшего юношу только за то, что он вступился за поруганную честь своей несчастной возлюбленной. Но я больше ничего не стал объяснять, потому что объяснять бесполезно.
И я больше никогда её не видел. И не хотелось. А труп Квентина некоторое время мне напоминал о важной вещи: нельзя обольщаться.
И без толку верить.
Носить корону легче и приятнее, чем править. Поэтому мой отец и выбрал первое, а не второе. Работа правителя тяжела, грязна и неблагодарна. Спокойных дней нет. Честных вассалов нет. Порядка нет и никогда не будет. Это всё, что я понял, когда корона наконец оказалась на моей голове.
То лето, помню, выдалось урожайным: хлеба налились в четверть, и было очень много отменных яблок. К сентябрю яблони к земле гнуло. Просто золотые яблоки, с кулак величиной; всё Междугорье пахло яблоками. И потом уже никогда не варили такого сидра и такого яблочного эля, как в ту осень.
В сентябре я тихо порадовался, что налоги хорошо собрали. А в октябре взбунтовались эти скоты-бароны в Чернолесье и Розовых Кущах. В рот им дышло.
