Верные вассалы подсчитали свои убытки. Урожай, конечно, урожаем. Но они же привыкли драть ещё и сверху, а теперь за этим следили мои жандармы. И потом, они потеряли доходы со своей монеты. Я – приобрёл, да. Междугорье – тоже. Но они-то потеряли.
Так что заморозки я встретил там. В Розовых Кущах, в замке, который называли Соловьиный Приют. Я бы его назвал Тараканье Дупло. Они завесили щели гобеленами, потопали на тараканов, чтобы те разбежались с видных мест, и стряхнули пыль со столешниц. Это у них называлось приготовить тёплую встречу обожаемому королю.
Целую неделю я прожил в этой дыре, улаживая дела. Со мной были премьер и шеф жандармов, которые возненавидели эти собачьи Кущи не меньше, чем я, потому что хлебнули моей доброй славы. Пребывание там пошло на пользу только моим гвардейцам: по ночам стояла такая холодища, что они к утру инеем покрывались. Для мертвецов – самое оно.
Но за неделю мы всё-таки баронов усмирили и напугали. Кое-кого повесили, иным пригрозили. Показали гвардейцев и пообещали скормить губернатора виверне, если он не прекратит взбрыкивать, как норовистая кляча. И всё сработало. Так что уезжал я с триумфом и насморком. И спину продуло.
Впрочем, моя репутация железной твари без сердца была так основательна, что даже сопли её не подмочили. Демоны не хворают, как известно.
Наша дорога в столицу лежала через земли принца Марка, через знаменитый Медвежий Лог, но тем не менее я, конечно, скорее склонялся к ночлегу на постоялом дворе, чем в замке дядюшки. И тут произошла удивительная вещь.
Я встретил у постоялого двора его самого. Они просто-таки выехали навстречу своему государю, как добрые вассалы: дядюшка, кузен Вениамин, их бароны, их челядь…
И дядюшка выразился так:
– Дражайший племянничек, я счастлив, что мне удалось вас увидеть. Ваша скромность и стремление никого не обеспокоить переходят всякие границы! Я ведь угадал, что вы свернёте сюда, а не в мой дворец. Ну сколько же можно, мой дорогой, вам, государю великой державы, кормить блох в придорожных корчмах, когда каждый дворянин рад предоставить вам лучшие апартаменты в своём доме.
– Я намерен провести тут одну ночь, – говорю. – К чему обременять вас своей непростой свитой?
– И вам непременно нужно зябнуть этой ночью в щелястой конуре? – спрашивает.
Он был политик, дядя Марк. Удар попал точно в цель. Я не доверил бы ему и просверлённой полушки, но мне нездоровилось, я устал, и очень хотелось тёплых одеял и горячего вина. И премьер с жандармом сделали такой умоляющий вид… Ладно, заслужили.
И я согласился. Если бы я знал, куда всё это в итоге приведёт… Хотя всё ведёт к Тем Самым. К дани, которую они взимают. Пора бы уже и привыкнуть.
Дворец, помнится, осветили, как в Новогодье. Бочки со смолой горели, факелы… аллея к дворцу вся освещалась, как бальный зал, а ночи уже так потемнели… И на дворе светло, как днём. И юный конюший придержал мне стремя моей игрушечной лошадки.
Я взглянул ему в лицо – и нехорошо вспомнил Беатрису. Если бы не тот месяц сплошной похоти, разве я подумал бы то, что подумал?!
Никогда в жизни.
Самые потрясающие глаза, какие я когда-либо видел, у мужчины или у женщины. Волшебные драгоценные камни из королевского перстня. Серые, голубые, зеленоватые, лиловые, серые. Огромные, мерцающие и переменчивые. Глаза чародея, интригана, глаза из Сумерек…
На тонком личике фарфоровой куклы, в окружении золотисто-белых кудряшек.
Юноше неприлично и бессовестно быть настолько красивым. Чрезмерно. Вдобавок в его лице было что-то девичье, что делало лицо совсем нестерпимым для взгляда… государя-монстра. Его руки дрожали, когда он коснулся моего вороного.
А выражение лица – детский страх. Всё.
К сожалению, я имел неосторожность замешкаться слишком явно. Это заметили те, кому никак нельзя было такое показать, и утвердились в своих планах. Тогда я впервые подумал, что перед тем как отсылать Беатрису, в неё надо было влить каплю Дара на память… чтобы она, этак через годик, в диких муках умерла бы от рака, например, её женского естества. Я так надеялся, что после льда Розамунды моя вывихнутая похоть не оттает уже никогда…
Ещё как оттаяла. Я пытался убедить себя, что всё это – вывихи разума от одиночества и тоски… но добродетельные мужчины не рассматривают смазливых конюших.
Я с досадой подумал, что мои добрые родственнички в их адских кострах, вероятно, чувствуют сейчас прохладный ветерок и вкус лимонада. Выродок всё-таки, правы были.
Так вот нет, решил я. Пусть горят дальше.
Бросил ему поводья и ушёл.
А конь замер как вкопанный там, где я его оставил. Дядюшкин конюший мог особо не утруждаться уходом за моим неживым зверем.
Дядюшка между тем пригласил меня ужинать. А я сказал, что согрею своего вина, и на ужин мне хочется съесть свой охотничий трофей: ну заяц выскочил на дорогу, представляете, милый дядюшка!
Жареный. Купленный в деревне. На вашу дорогу никогда не выскакивали жареные зайцы? А бывает.
