Я никогда не мог говорить, если меня не спрашивали. Но этот дуралей спросил – и я стал рассказывать. Я хлебнул вина и рассказал Нарциссу, как он мне нравится. В изрядно непечатных словах – но как сумел. Я думал, он немедленно сбежит, но он даже сел удобнее. Он слушал, не возражал, не шарахался, слушал – и меня занесло. Меня, видите ли, почти никогда не слушали, а тут стали, и я выпил ещё вина и рассказал про Нэда, и ещё немного выпил, и рассказал про Розамунду, и допил то, что осталось, и рассказал про Беатрису. Я обычно мало пил, а тут вышел дурной случай. Я потом понял, что, если бы не Нарцисс, это могло бы стоить мне жизни, но из песни слова не выкинешь: я надрался, как наёмник, и говорил о таких вещах, о которых обычно молчал со всеми.
А Нарцисс смотрел на меня детскими глазами, в которых появлялись то ужас, то слёзы, кивал и спрашивал:
– Да?!
– Не веришь? – спрашивал я.
И он тряс головой изо всех сил:
– Как можно, государь. Конечно, верю.
Вот что мне было делать?
Я же впервые за невероятно долгое время говорил с живым человеком и никак не мог отказаться от этого наслаждения. Я был пьян, он был мил, мне было так хорошо, как не было дико давно… ладно, как не было никогда… я говорил кошмарные вещи – и меня слушал живой человек, которому не хотелось сбежать. Более того: могло даже показаться, что он мне сочувствует. Вот где, собственно, и просчитался дядюшка: он просто не мог догадаться, насколько я ценю даже простую болтовню с живыми людьми.
И какое драгоценное сокровище для меня болтовня с тем, кто мил. Немного у меня такого было.
Неужели он думал, что я убью или оскорблю своего добровольного собеседника? Идиот.
А тут ещё на меня напал кашель – и Нарцисс спросил:
– Вы, видимо, простыли, да, государь? Вам же надо лечь, да? Вы простыли и устали?
Позаботился обо мне? Пожалел меня? Немыслимо…
– Нарцисс, – говорю, – сокровище моё, хочешь земли и титул? Графский титул, скажем. Ты наболтал на вышесреднюю королевскую милость.
Он был такой странный, что я не представлял его ответа. Но уж точно не ожидал, что он расплачется навзрыд. Он обнял мои колени, схватил меня за руку, ткнулся лицом в ладонь и разрыдался. А я, как всегда, не знал, что делать с чужими слезами.
И с неожиданным теплом.
Я не отнял руки.
У Нарцисса потрясающие глаза были. Интригана, змеи, изощрённого лжеца. Я не знаю, за что Бог дал ему такие глаза.
Лгать он просто не мог. Ну не мог, как иной человек съесть живого червя не может, даже если его угрожают повесить. В лучшем случае он мог продекламировать то, что его заставили заучить. Но – если ничто ему не помешает.
Дураком набитым я бы его не назвал. Грубо. Но…
У его разума отсутствовал всякий маневр. Если вообще назвать разумом то, чем мой милый дружок в обиходе пользовался. В три года я лучше разбирался в обстановке, чем он в семнадцать.
И как в его странной душе смелость переплеталась с трусостью, я никогда не мог понять. Нарцисс боялся темноты в незнакомых местах и совершенно спокойно реагировал на клинок, приставленный к горлу. Может, это объяснялось его запредельной глупостью, не знаю.
Зато когда Господь создавал Нарцисса, то решил компенсировать отсутствие ума, отваги, рисковости, мужского шарма, честолюбия и прочего подобного переизбытком двух других вещей. Красоты и способности сопереживать.
Отвлечённо – он был невероятно неудачной кандидатурой для дядиного поручения. Но тем не менее всё получилось бы – в том случае, если бы я отколол что-нибудь циничное или жестокое. Нарцисс стал бы царапаться и кусаться, как трёхнедельный котёнок, – просто от страха, – и всё бы выгорело. Дядя на то и рассчитывал, он ведь точно знал, что я не подпущу близко серьёзного воина и дважды подумаю, стоит ли приближать к себе женщину. Но он просто чуточку меня недосчитал. Он поверил россказням о моей жене и Беатрисе, а я не стал бы мучить Нарцисса, как и женщин не мучил. Меня слишком смущали красивые люди.
А Нарцисс между тем отплакался, снял перстень и отдал мне.
– Что это за побрякушка? – спрашиваю.
Он повернул камень – чёрный, треугольной огранки. Под камнем обнаружилась короткая игла. А Нарцисс заглянул мне в лицо и сказал роковым таинственным шёпотом:
– На этой иголке яд, от которого умирают спустя несколько дней, в страшной тоске… говорят, что от него гниют ногти и вытекают глаза. От него нет противоядия.
– Славная вещица, – говорю. – Даришь?
Рожица у него сделалась неописуемая.
– Государь! – говорит. Поражён моей недогадливостью. – Да мне же приказано уколоть этим вас!
Ну и как надо было на это реагировать?
– И ты не исполнил приказ своего сеньора? – говорю. – Почему?
И он ответил очень серьёзно:
– Потому что, оказывается, вы не демон.
– А разве людей не убивают по приказу сюзерена? – спрашиваю.
– Я вам присягал, – говорит. Ещё серьёзнее. – Если вы человек – то это важно. А если бы были демон – тогда бы не считалось.
Он, видите ли, это выяснил. Я поднял его лицо за подбородок и долго на него смотрел. Его судьба на нём уже расписалась… но понимать это всё равно было нестерпимо.
А он очень обеспокоенно спросил:
