Логику толпы я никогда понять не мог. Поэтому полагаю, что с толпы тоже берут Те Самые Силы. Только уж совершенно на халяву – ничего толпе взамен не давая.
Кроме, разве что, чувства превосходства…
И всё-таки эта зима оказалась почти счастливой для меня. Я уже привык к хлопотам, к трудностям, к одиночеству, к общей ненависти. Потому даже крохотный подарочек от судьбы принял с благодарностью. Крохотный подарочек – общество Нарцисса.
Насчёт него я никогда не обольщался. Мой золотой цветочек не годился в товарищи. Хлопот мне принёс втрое больше, чем удовольствия. Он был чудесный слушатель и никакой собеседник. Он никак не мог привыкнуть к моей свите. Он всё время меня за кого-нибудь просил, добрая душа – и мешал работать. Он меня совершенно не понимал. С тех пор как он у меня поселился, я всё время дико боялся, что с ним случится беда – будто у меня без того забот было мало.
Но он на свой лад любил меня и был мне предан. И это всё искупало. Все его глупости.
Переменчивые очи достались Нарциссу совсем некстати. Из-за них он всем казался более значимой фигурой, чем был на самом деле.
Двор считал его изощрённым развратником… Ну так они судили по себе. Они снова были не прочь мне объяснить, какими кошмарными делами я занимаюсь с фаворитом… и снова тешили свои собственные грязные мысли.
Встретить его детский взгляд – и заставить его сделать что-то чудовищно непристойное? После того как я убил уйму времени, пытаясь научить его полностью мне доверять? Чтобы он снова начал шарахаться? Он не чувствовал отвращения ко мне – так мне надо было заставить его почувствовать отвращение?
Ради чего?
Я любил его.
Нарцисс был младше меня года на три, много – на четыре, но себя я чувствовал мужчиной, даже не юным, а его – ребёнком. Чем дольше я с ним общался, тем меньше между нами было чего-то, похожего на похоть – именно потому, что я понимал, насколько он ещё ребёнок. Нарцисс был слишком благополучен – и его благополучие рухнуло с дребезгом, когда я забрал его в свою свиту… мог ли я причинить ему ещё больше вреда?
Но я грелся об него. Прикосновения к нему доставляли мне радость, они меня успокаивали… в общем, он был мне примерно таким же любовником, как щенок, которого берут погреть постель. Только щенки обычно не смущаются, когда их тискают, а он сначала воспринимал мои нежности как что-то адски непристойное. В ответ на поцелуй напоминал:
– А ничего, что завтра святой день, государь? – и смущался до слёз, когда я смеялся.
Потом привык. Научился спокойно спать в моей постели, а иногда даже целовал меня в ответ. Видимо, считал, что усвоил себе тот самый утончённый разврат, о котором все болтали. Даже, кажется, начал гордиться положением моего признанного фаворита: в присутствии посторонних не отнимал руки, да ещё и улыбался… ну куртизан! Дитя порока…
Нэд был умница, плут, интриган, любопытен, а Нарцисс – дурачок. Нэд знал всё, а Нарцисс ни о чём даже не догадывался. Как Нарцисс сумел заменить мне Нэда – не постигаю…
Все говорили, что Нарцисс мне продался. Ну конечно. Уже. Балованный аристократик, он понятия не имел, что такое нужда, и был по глупости своей бескорыстен до абсурда. Я дал ему титул вместе с камергерским жезлом – да. И земли подарил, как обещал. А он сказал: «Государь, я вам очень признателен». Он всегда жил на всём готовом, и в его головёнку не вмещалась разница между тысячей золотых и сотней тысяч.
Зато он знал, что хорошенький. Вот это – да, точно. Если где-нибудь поблизости оказывалось зеркало, полированное дерево, тёмное стекло – он туда поминутно косился. Себя мог созерцать часами, не реже, чем придворная кокетка. Тогда, в замке Марка, моего общества боялся до трясучки, о моих извращённых наклонностях и подумать не мог без тошноты – но всё равно оскорбился, что его дивная наружность на кого-то не произвела впечатления. Перехвалили мальчика. И что он действительно любил, так это тряпки и цацки, подчёркивающие его потрясающую красоту. Мне никогда не было дела до этого барахла, но Нарциссу я дарил драгоценности. Потому что тут он не ограничивался официальной признательностью – тут он на шею прыгал. Мои скромные радости… И он ходил расфуфыренный, как королевский фазан, – в жемчугах, бриллиантах и золотом шитье. Бесил придворных соколов своим роскошным опереньем безмерно – но не мог же я лишить его невинных удовольствий… и себя заодно.
Его, конечно, никто не смел вызвать на поединок: я же взбешусь. Но соколы не оставляли надежды его спровоцировать. Сначала тяжело шло: Нарцисс был поразительно покладист, когда дело касалось лично его души. Его называли предателем, развратником и продажной шкурой в глаза – он только усмехался, и пожимал плечами, и говорил, что это чушь. Зато вскоре они обнаружили, что мой кроткий ангелочек встаёт на дыбы, если речь заходит обо мне: Нарцисс считал святым долгом защищать честь своего короля. И милейшие дворяне моментально вычислили, как его можно прикончить без всяких будущих проблем – о, как я потом благодарил Бога за присутствие во дворце Бернарда, который всё знает и на всех стучит!
