Утомительную дорогу из дальних провинций в столицу Марианна перенесла лучше всех. И я, и жандармы устали до смерти – только Марианна цвела рассветной розой. Поначалу она сама служила мне, как камеристка, но чем ближе к столице мы подъезжали, тем больше задействовались трактирщики, лакеи, горничные и прочая прислуга. Надо отдать Марианне должное: их она строила, как хороший капрал – своих солдат. У неё оказался своего рода дар: перекладывать собственную работу на других. Я понимал, что всё это, в сущности, неплохо, во всяком случае, это не худший из человеческих пороков, но меня раздражала такая суета. Я подозревал, что она хвастается всем этим лакеям и девкам.
Именно тем, что её любит страшный государь.
Меня она не боялась. Совсем. И никогда не была ласкова.
Меня и прежде не баловали ласками, но даже невероятно целомудренный и сдержанный по натуре Нарцисс, не смевший лишний раз положить своему государю руку на колено, никогда не мешал мне прикасаться к нему как угодно. У меня есть постыдная слабость: я люблю обниматься, мне бывают просто необходимы прикосновения. Мне этого всегда не хватало. Но Марианне именно это не нравилось. Её собственные ухватки в самые яркие моменты казались мне простыми до грубости, а всё помимо этого она считала гнусным светским распутством.
Видимо, мужланы восхищаются непосредственностью своих подружек, вся любовь которых сводится к лихому задиранию юбки. Меня спустя небольшое время начало подташнивать.
В таком настроении я и прибыл в столицу.
И сразу навалился целый ворох дел. Мне пришлось разгребать бумаги за два месяца, рассматривать проекты, которые приготовили за эти два месяца премьер и канцлер, и принимать толпу придворных, у которых накопились неотложные просьбы за эти же два месяца. Меня навестили соскучившиеся вампиры, приходил Бернард с докладом…
И, кроме прочего, требовала внимания Марианна.
За те же самые два месяца она успела решить, – я не знаю, какими посылками она пользовалась, чтобы сделать этот вывод, – что за её любовь государь обязан ей по гроб жизни. А ещё – что я совершенно ничего не смыслю в практических делах, поэтому меня надо учить.
Боже мой.
Марианна поселилась в моих покоях. Впустить её в комнаты Нарцисса я просто не смог, а поселить где-нибудь подальше опасался. Но за её безопасность я расплачивался её постоянной болтовнёй, потому что бедняжка не знала, куда себя деть от безделья. Мой милый Нарцисс никогда не посмел бы дать мне непрошеный совет, а тем паче – заикнуться, что я неправильно живу. Марианна только и занималась, что советами и замечаниями.
Марианна замучила до смерти штат придворных портных: робы ей «в грудях жали», а корсажи затягивались так, «что дышать нельзя». Поэтому ей сделали несколько костюмов по особым лекалам. Чтобы не жало и не душило. Но ей всё равно не нравилось, как они сидят.
Мои костюмы ей тоже не нравились. «На государево платье золота надо поболе», и придумать такой фасон, чтобы скрыть мою кособокость. «Вид-то у тебя, государь, больно несановитый… Но коли золота да каменьев на одёжу нашить, оно и ничего будет».
И зачем мне виверна: «Бесова тварь только мясо даром жрёт». И почему в покоях мёртвая гвардия: «Нешто живых у тебя мало? Коли был бы добрый с генералами-то своими – так и служили бы тебе в охотку. А то куда этих идолищ!» И как я могу пускать вампиров в спальню: «Ишь, кровопивцы! Лучше б их опасался, чем живых-то людей!» – а Оскар только усмехнулся.
И почему у меня в кабинете портрет Нарцисса. Совершенно непечатное высказывание в том смысле, что не дело мужику… последняя капля в вовсе не бездонной чаше моего терпения.
Я промолчал. Я вообще не очень хорошо представляю себе, как отвечать на злые глупости, поэтому обычно слушал Марианну молча. Но в тот момент почти решил сделать так, чтобы её больше не было. Просто не было.
Как гувернёра в своё время.
Добрые дела вообще наказуемы. А дела настолько добрые, как попытка спасти невинную жизнь, наказуемы вдвое. И от спасённых потом невообразимо тяжело избавиться.
В ту ночь Марианна спала в моей опочивальне. Имела, между прочим, отвратительную привычку спать на спине с открытым ртом и похрапывать.
Я беседовал с Оскаром в кабинете.
– Чтобы я ещё когда-нибудь связался с женщиной, – помнится, сказал я, – да лучше сунуть голову в улей! Или прямо в дерьмо – и там захлебнуться! И чтобы я ещё когда-нибудь приблизил к своей особе какую-нибудь тварь из плебса – да никогда! Это же не люди, а животные для тяжёлой работы!
Оскар обозначил еле заметную улыбочку:
– Я вам всецело и безмерно сочувствую, мой драгоценнейший государь, но позволю себе посоветовать… что, безусловно, вам необязательно принимать к сведению… поскольку наша судьба темна для нас и все мы в руке Божьей, я полагаю, что не стоит так категорично и безапелляционно говорить о своих будущих суждениях и чувствах…
