Но как я жалел, что стрела пробила бок, а не горло… я бы умер таким же счастливым, как она, моя освободившаяся девочка, моя королева… которую похоронили чужие, а я не смог даже поцеловать её в последний раз, даже отрезать её локон на вечную память… Единственное, что утешало меня в какой-то мере – я всё-таки исполнил её просьбу или заклинание: я не дал Перелесью себя забыть. Можно быть уверенным: того, что я устроил в городке близ столицы, тут не забудут и через двести лет.
Моя душа оплакивала её… Только я не мог плакать ночами, когда рядом со мной были вампиры, мои дорогие союзники. И я не мог плакать днём, с тех пор как смог сесть в седло. Я снова ехал по Перелесью, мимо таких нищих деревушек и таких угрюмых городов, будто их покойный король и не был прославленным добрым монархом…
Так что южане могли потом смело рассказывать своим детям, как они видели короля Дольфа на марше – и он вполне чудовище, убийца без сердца. Те, кто мог бы рассказать о моём последнем разговоре с Ричардом и о том, как всё произошло на самом деле – умерли. А остальным остались легенды и домыслы.
И домысленное вполне укладывалось в сюжет баллады: прекрасный, предательски убитый государь, его добрейшая королева, разделившая его трагическую участь – и некромант, вероятно, покинувший место бойни на нетопырьих крыльях, мерзко хихикая…
Но какая нам с Магдалой разница, что о нас говорят? Разве что любопытно, как они объяснят эти две стрелы – две подлые стрелы какого-нибудь, гори он в аду, её рыцаря, который счёл себя оскорблённым вместе с рогатым Ричардом и решил защитить честь, которой нет…
Я только надеюсь, что благородного господина, будь он проклят, ожидала хорошо накалённая сковорода. Я просто возвращался домой, снова – одинокий до смертной боли, с дырой в боку – и с дырой в душе.
И всё.
Грех сказать, что дома меня не ждали.
Свои войска я встретил в Винной Долине. Мой новый маршал, умница Роланд, бывший командир приграничного гарнизона, сделал кое-какие отличные выводы, имея в виду в качестве посылок и поднятых мертвецов, и наши освобождённые города. Додумался, что надо закрепить успех. Жутко дёргался, боясь получить по шее за самоуправство, но я подарил ему графство за это.
У меня всегда хорошо получалось ладить с вояками. Этот старый краснорожий боров прослезился от чувств, когда я его благодарил.
– Об вас, ваше величество, – говорит, – болтают, конечно, что ваша сила из ада, а как по мне – так кто бы ни был в союзниках! Дело-то вышло отменное. Может, оно, конечно, и не божеское – но отменное. Сколько баб плакать не станет – я это так понимаю, ваше величество…
Тронул меня. Я понимаю, безусловно, я понимаю, что тут дело не в любви к моей особе, а в любви к нашей общей стране – но только от этого ничего не меняется. Оно даже к лучшему.
Отсюда я послал гонца в столицу, с самыми добрыми вестями. Помнится, шла тёплая, светлая весна, потом превратилась в чудесное лето с дождями и радугами. Выдался на диво урожайный год, и с юга на север везли зерно, овёс и сыр. Я думал, что время, тяжёлое для Междугорья, наконец-то отходит в прошлое… и что я не могу разделить радость с Магдалой.
Я пытался думать о славных победах, о землях, которые к нам вернулись, о новой армии, способной справиться с врагом на рубежах, – но мысли всё равно возвращались к трём дням любви Магдалы. И моя гордость гасла. Я неблагодарный. Мне мало трёх дней. Я не возношу хвалы Богу за то, что они вообще были.
Напротив, я готов на Него браниться последними словами за то, что он так с нами обошёлся. Ещё и создал меня самоуверенным, непредусмотрительным дураком…
Впрочем, к потерям мне не привыкать.
А между тем мой гонец вернулся с письмом из столицы. Мои ненаглядные подданные не сомневались, что их прекрасный государь жив и здоров – ведь мёртвые монстры во дворце по-прежнему несут службу, а значит, их движет моя воля. Хороший я им оставил указатель, этакий волшебный цветочек, который должен зачахнуть, если с героем случится беда… превесело! Далее отчёт канцлера, отчёт казначея, отчёт премьера… всё, в сущности, неплохо. И приписка рукой камергера.
Марианна родила в конце апреля. Мальчика, которому дали имя Тодд. Он по моему приказу утверждён Большим Советом в качестве бастарда короны Междугорья. Клейма Тьмы на этом ангелочке нет, его кровь чиста. Об этом надо было упомянуть – я понимаю.
Тодд – это мне не понравилось. Мне бы хотелось дать ему имя нашего рода, намекнуть на кое-какие возможности в будущем. Я бы рад видеть его Ульрихом, Хорном или даже Гуго. Но меня никто не спрашивал, а я в очередной раз не предусмотрел… Положительно, до этой войны я был лучшего мнения о собственном уме.
Ещё мне бы очень хотелось получить хоть пару строчек, написанных Оскаром – но кто бы передал его письмо…
А так всё шло чудесно. Как в сказке.
