– Я говорю, верни мою жену! – рявкнул Ричард, забыв всякие приличия. Просто прелесть, каковы они без масок, эти добрые государи. Он сейчас невозможно напоминал моего батюшку во гневе; я подумал, что братец Людвиг, вероятно, вырос бы таким же, не убей я его в юности. – Ты слышишь, король гнилья, верни мою жену! Ты сгоришь в аду, но, будь ты проклят перед этим, верни мне мою жену!..
Под конец он уже орал. Его свита между тем потихоньку отступала назад. Бедолаги, верно, чувствовали, что им нельзя, не по чину это слушать: семейные разборки короля. А Ричарда снова понесло, как тогда, в парадном зале.
Я не знал, как теперь его заткнуть. Мне очень хотелось всё закончить. Я был удовлетворён – мне вернули мои земли, бумага составлена по форме, недаром воевали, да, но теперь пора домой. Почему я должен терять тут время, слушая идиота Ричарда?
А он вопил быстрее и быстрее, повторяясь и брызгая слюной – и тут Магдала сказала:
– Уймись.
И все услышали. Её негромкий голос прозвучал, как удар колокола. Ричард дёрнулся и уставился на неё, будто она стукнула его по голове и оглушила. Наступила чудовищная тишина, только лязгнула упряжь у чьей-то лошади. А Магдала продолжала:
– Не вытирайте ноги о собственный штандарт, сударь. Уже ничего нельзя изменить, так сделайте милость, не унижайтесь на прощанье. Это ведь не только ваше личное унижение, сударь.
Ричард смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. И будто она не женщина, а какое-то страшное диво. А потом еле слышно проговорил:
– Боже мой… ты, стерва… изменница… ты сама… да как ты… ты давно… а с кем, хотел бы я знать, ты детей…
Вот этого я уже никак не мог допустить. Потому что дети Магдалы не должны подозреваться в незаконнорождённости, что бы этот сукин сын о ней ни думал.
Я ударил его Даром, как мечом, – наотмашь. И он схватился за горло и сполз с седла. Кто-то в толпе пронзительно заорал. И почти тут же я услышал звон тетивы.
Я не знаю, как это пришло им в голову и кто распорядился. Может, это в последний момент перед выездом пришло в красивенькую голову самому Ричарду или ему подсказал кто-то шибко разумный – именно потому, что от стрел защититься труднее всего. А может, это осенило кого-то из свиты экспромтом: мы слишком выехали вперёд, мои мертвецы остались далековато за нашими спинами и не успели бы даже попытаться нас прикрыть. Удачная идея, только вот авторство установить уже невозможно. А дальше всё происходило гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать.
Я содрал с запястья повязку; стрела вошла в мою руку повыше локтя, но крови оказалось мало, хотя те, кто стоял ближе ко мне, и так повалились на землю в конвульсиях – тогда я вытащил нож, полоснул себя рядом со стрелой и запел. Несколько стрел воткнулись в лошадь, одна – в моё бедро, ещё одна – в бок, между ремнём и панцирем – и тут Дар выплеснулся волной огня.
Я никогда не убивал через проклятую кровь – толпу, на таком расстоянии. Это было ужасно, тяжелее, чем поднять целое кладбище, тяжелее, чем вести мёртвых в бой: я всем открытым разумом ощущал, как души, которые я выдирал из тел, тщетно цеплялись за жизнь. Свита Ричарда… дай Боже мне забыть когда-нибудь, как они умирали!
Я не знаю, как я смог это сделать. Сейчас, когда я вспоминаю, как это происходило, мне становится холодно. Я ничего не слышал, хотя они, наверное, кричали. Я стал чистой силой разрушения. Я чувствовал, как смерть разливается вокруг меня всё шире и шире, и не мог остановить этот огненный вал – его подхлёстывали дикая боль и мучительный страх за Магдалу, за мою Магдалу без панциря, без шлема, без кольчуги, мою беззащитную Магдалу…
Я очнулся от ледяного холода: Дар вытек до дна. Я понял, что очень далеко вокруг уже нет ничего живого – но как-то не до конца осознал смысл этого вывода. Я, наконец, услышал мёртвую тишину. Яркий солнечный свет озарял синеватый весенний снег и пёстрые тряпки с золотым шитьём на человеческих и лошадиных трупах. Меня тошнило, и бок болел режущей болью, так, что стрел в руке и бедре я почти не чувствовал. Я мог думать только о Магдале – и обернулся к ней: точно знал, что её задеть не мог, что прикрыл её Даром, как щитом, что её всё время держал в уме…
Она лежала на растаявшем снегу рядом со своей лошадью, соскользнув с седла. На её лице осталось выражение вампирского ледяного покоя. Она не успела закрыть глаза. Две стрелы. Одна – чуть выше ключицы. Вторая – под левую грудь. Всё.
Я хотел спрыгнуть с коня, чтобы подойти к ней, но тут мир опрокинулся и потемнел.
Первое ощущение, которое я осознал – холод. Ужасный холод. Холоднее всего боку под панцирем: в нём будто кусок острого льда застрял. И голове холодно. И мутит.
Я открыл глаза – неподъёмные чугунные ставни поднял вместо век. И увидел чёрное ветреное небо с зелёной звездой и белое лицо Клода – мутно.
А, так это холодное – руки Клода, думаю… вампирская Сила… в моё опустошённое тело. Понятно. А где Магдала?
Агнесса сбоку сказала:
– Государь, вы меня слышите? – а её голос отдался раскатом эха в моей голове, как в пустом храме. – Государь, очнитесь!
