Приятно, когда рядом с тобой живое существо. Но я обнаглел за последнее время: мне уже хотелось больше, чем просто живого тепла. Я вдруг понял, как дёшево стоит чужое тело, если предоставляют только тело. Теперь мне хотелось как минимум абсолютной преданности Нарцисса, а лучше – дружеского союза Магдалы. Разглядывая женщин, я невольно искал восхитительный взгляд честного бойца, как у Магдалы… смешно. Этого как раз и нельзя было заполучить, ни за деньги, ни за титулы.
Герцог Карл, умница, громила, развратник, интриган и патриот, в то время всячески показывал мне, как он любит своего короля и как восхищается всем, что я делаю. Рвался меня развлекать, устраивал охоты и балы, пытался угощать меня здешними деликатесами, винами и девками – по собственному разумению. Прислуживал, как камергер. Намекал, что мечтает быть другом короля.
Уже.
Иногда он был мне мил, иногда смешон, иногда раздражал. И никогда не поднимался выше доверенного вассала. У меня нет друзей по разумению живых. Я не принимаю дружбы по их разумению. Герцог Карл говорил, что «святая дружба» между мужчинами как будто предусматривает некое равенство, не учитывающее различий статуса, силы и крови. Я просто не могу это принять. У меня среди человеческих мужчин были и, вероятно, будут слуги или фавориты – те, кто подо мной по определению. Я – король. Кто мне может быть равен?
Магдала.
В какой-то степени – Оскар. Он Князь Сумерек, его титул высок, кровь достаточно чиста, а услуги наставника неоценимы. В какой-то степени – в гораздо меньшей степени – его младшие, существа, полные свободы и Сумерек, хотя и они смотрят на меня снизу вверх. Но больше – даже отчасти – никто. Фамильярность мне по-прежнему претила. Мне казались смешными, а порой и противными разбитные южане, в обнимку жрущие вино и делящие гулящих девок на двоих. Я чувствовал наивную ложь в этих отношениях.
Из-за герцога Карла я задался странным вопросом. Возможна ли вообще эта «святая дружба» без лжи? Могут ли мужчины чувствовать к кому-то влечение без любви и без нужды, да ещё и как к равному себе? И могут ли быть равны двое – не выясняя, кто из них выше? И зачем оно нужно, это влечение?
Я этого так и не понял. И герцог Карл не смог стать моим другом. Все эти натужные попытки доставить удовольствие моему августейшему телу изрядно меня утомили… но я старался не показывать этого явно. Он был неплох в своём роде, он был честный вассал, он был предан короне, чего ж требовать ещё? У каждого свои недостатки.
Грех жаловаться, грех: всё равно хорошее выдалось лето. В столицу я собрался только к октябрю, когда в провинциях всё пришло в порядок.
Меня провожали как-то даже грустно…
Помнится, день, когда я вернулся в столицу, задался блестящий и хрустящий, как золотая парча.
С утра чуточку подморозило; деревья стояли рыжие, а солнце розовое. Дорога показалась мне сущим наслаждением… а столица была такая же, как всегда.
На меня глазели. Кошмарные слухи за полгода дошли и сюда. Плебс, похоже, просто сил не имел отказаться глазеть на своего государя, уничтожающего одним желанием население целых городов. Страшно, конечно, но ведь война, всё такое, да и город был чужой – с испуганным уважением меня рассматривали. Чепчиков в воздух не бросали, но и не свистели вдогонку.
Из чего я заключил, что урожай этого лета и поставки с юга несколько сгладили воспоминания мужиков о прошлогодней голодухе. Хорошо.
Во дворце с ног сбивались, готовя встречу. Желали, похоже, организовать мне такой уютный приём, чтобы мне в голову не пришло задавать неприятные вопросы. Ну-ну.
Приёмная и церемониальный зал были полным-полнёшеньки: все столичные бездельники явились уверять в почтении и преданности. И у всех рожи напряжённые и перепуганные. Государь вернулся с войны – теперь начнёт наводить дома порядок.
Я выслушал тех, кому не терпелось говорить. Вернее, не мешал им болтать языком, не слушая эту чушь, осматривался, проверял, не изменилось ли что-нибудь в столичном дворце за время моего отсутствия.
На первый взгляд всё было в порядке. Виверна благоденствовала, хотя её уже давно и не спускали с цепи: я подумал, что не помешало бы Лапочке размять крылышки. Бернард на обеде стоял за моим креслом. Никто его не видел, но я отлично ощущал его присутствие. Изложил мне свежие столичные новости: как аккуратно воровали, чтоб я не догадался, как десять раз перепроверяли отчёты и как пи́сались от ужаса, читая письма маршала о моих военных успехах. Всё примерно так, как я себе и представлял.
Вечером я зашёл к своей девке. Боже ты мой…
Я Марианну не узнал. Толстенная бабища, поперёк себя шире: декольте размером с кресло, на нём лежит третий подбородок – и телеса под ними затянуты в корсаж, если можно назвать корсажем лошадиную попону со шнуровкой. Физиономия у неё теперь стала вроде сдобной булки, глаза замаслились, и вид был невероятно самодовольный. И она жевала пирожное с вишней – с подноса, на котором лежало ещё штук десять таких.
Разве что волосы у неё выглядели по-прежнему прекрасно. Даже лучше, чем раньше.
