Я хотел ей сказать, что слышу, что всё в порядке, но ворочать языком оказалось страшно тяжело, а ещё приходилось держать глаза открытыми. Это была непосильная работа. Я устал.
Клод погладил меня по лицу ледяной ладонью. Это меня чуть-чуть встряхнуло. Он вливал в меня свою Силу и говорил:
– Государь, пожалуйста, очнитесь. Надо позвать гвардейцев. Надо приказать гвардейцам продолжать нести службу – слышите? Надо позвать и лошадь. Государь, пожалуйста!
Я не смог ничего сказать – но отдал мысленный приказ. Услышал, как лязгают доспехи и лошадиная сбруя, как стучат колёса… повозка, что ли?
Наверное, Клод меня поднял – переложил на что-то мягкое. Стало очень тошно, всё поплыло, звезда в темноте перед глазами качалась, качалась… а я хотел ему сказать, чтобы он позаботился о Магдале. Вопил мысленно, но сил, наверное, совсем не было.
Агнесса сказала:
– Всё будет хорошо, государь. Мёртвых предадут земле. Бумаги у Клода. Всё в порядке.
Ничего не в порядке и не будет в порядке, подумал я и провалился в мягкую черноту без дна.
Вероятно, я тогда умер бы, не будь при мне вампиров.
Никто не сделал бы для меня больше, чем Агнесса с Клодом. Они вытащили меня с Той Самой Стороны – будем называть вещи своими именами.
Уже много позже я узнал, что натворил тот освобождённый поток Дара. Смерть расплескалась широким кругом, захватив почти весь городской центр, королевский дворец, торговые ряды – на милю вокруг, не меньше. Городу ещё повезло, что многие его жители разбежались при виде моей армии; но всё равно те, кто остался, простой люд, ремесленники, купцы, женщины – все они попали под тот же топор, как это ни прискорбно. Живые люди уцелели только в предместьях, но были в таком ужасе, что никому и в голову не пришло соваться к королевскому дворцу, где происходил какой-то кошмар. Я пролежал в тающем снегу среди трупов до самых сумерек. Никто не попытался меня добить.
Понятно почему. Клод говорил, что у него и у Агнессы, спавших в заброшенном склепе на городском кладбище, в тот момент, когда я воззвал к Дару, было такое чувство, будто они горят в своих гробах. Представляю себе, что тогда ощутили живые люди.
Мертвецы, поднятые во время войны, легли в тот момент, когда я потерял сознание. Но гвардия, чары на которой были гораздо надёжнее, закреплённые не только моей кровью, но и моими прикосновениями, осталась на ходу. Вампиры, перепуганные происходящим и собственными ощущениями, полетели искать меня, как только солнце скрылось за горизонтом – и нашли в окружении гвардейцев-скелетов, замерших как истуканы. Нашли умирающим – не столько от холода и ран, сколько от того, как я себя сжёг. Рядом с остывшим телом Магдалы. У ног игрушечной лошадки. Эту лошадку они и запрягли в какой-то подвернувшийся под руки фургон, принадлежавший раньше столяру, наверное, – потому что в нём лежали доски.
На доски они просто набросали тряпья, найденного на месте бойни: попон, чьих-то плащей… Среди этих тряпок я потом нашёл пару штандартов Перелесья. В моей крови. Ирония судьбы.
Агнесса говорила, что трупы валялись повсюду, будто громом поражённые. В тот день в Перелесье умер король, умерли четверо членов Большого Совета, с ними – человек пятьдесят личной свиты Ричарда, его канцлер, его церемониймейстер и его егерь. Не говоря уже о гвардии, страже, челяди… Хорошо поразвлекались. А вот оба принца выжили: их не взяли с собой, они под присмотром кого-то из королевских родственников остались в столице. Но всё это я тоже узнал гораздо позже.
Я возвращался с войны домой. Днём меня охраняли гвардейцы – этот жалкий фургон, который мой игрушечный конь тащил на северо-восток, карету, видите ли, государя, выигравшего войну. Ночью прилетали вампиры, поили меня вином и молоком, смешанным с кровью, целовали, пытаясь влить в моё бедное тело свою Силу… я этого почти не помню. Не образы – только бледные призраки в холодной темноте, смутные, хотя и милые сквозь полузабытьё. Я проболтался между жизнью и смертью две недели. Неумершие говорили потом, что я бредил Магдалой: называл Клода Оскаром, звал Нарцисса и просил, чтобы ко мне пустили Магдалу. И что-то ещё – о Магдале.
Тогда моему телу было совсем худо, но душе – вполне терпимо. Для души на границе миров Магдала была жива, я даже, кажется, разговаривал с ней. Невыносимо больно стало, когда я начал потихоньку приходить в себя.
Когда я вспомнил.
Нам дали только три дня. Жалкая подачка судьбы, циничная усмешечка Тех Самых. Моя самая светлая надежда, самая нежная любовь, которая могла бы всё перевернуть… Магдала, Магдала…
Я возвращался с войны домой – и если я не дал себе умереть тогда, то только потому, что Междугорью нужно было вернуть Винную Долину и Птичьи Заводи. И нашей короне пригодился бы серебряный рудник в Голубых Горах. Я должен был всё это утвердить. Вернуть в эти земли своих подданных. Занять новые крепости своими гарнизонами. Продолжать делать свою работу, потому что мои несчастья, в сущности, всего лишь несчастья одного из людей в одном из миров…
