Но чудо свершилось. В один из дней тонко, с подвывом, заскрежетал стартер, и, чихнув несколько раз, двигатель забухтел по-своему, по-газоновски, с характерным звонким перестуком клапанов, после чего сомкнулись железные суставы от коленвала до фланцев заднего моста и машина поехала медленно на первой передаче. Вопль прорезал вечернюю тишину и разнесся по округе, всколыхнув придремавших дворняжек, и они ответили дружным заливистым лаем.
Малявин зауважал этот горбоносый грузовичок, сработанный в начале пятидесятых предельно просто и без затей, потому что это был его первый автомобиль, и он, как жених вокруг невесты, прохаживался: протирал стекла, обхлопывал баллоны, подлаживал зеркала. Новый бензонасос, что отдал ему завгар вместе с номерными знаками, принял как должное. Но менять старый, подтекающий, не стал, заторопился к своим. Ему не терпелось свозить бригаду на обед, чтобы не топать по жаре километр туда и обратно, чтоб они тоже приобщились к этой радости.
Воду теперь они пили холодную, чистую, из артезианской скважины, до которой без малого семь километров. А то, что «газон» больше пятидесяти километров не развивал на прямой передаче, радовало Шурухана, побывавшего однажды в автомобильной аварии.
– Не торопись, Ваня, дури в нас через край, – говорил он каждый раз, забираясь в кузов грузовика.
Повестку с вызовом в суд на 16 сентября он получил в заказном письме вместе с водительским удостоверением и занедужил. «Да пошли они!.. – ругнулся, стараясь приободриться. – Приеду на пару месяцев позже». Малявин искренне верил в такое, впереди грезились большие деньги. Оставалось всего ничего: покрыть крышу шифером, вылизать мелочевку – рамы, плинтуса, двери. А там, глядишь, подвезут стеновые панели на второй дом. Тогда выйдет тысячи по три на каждого. Когда он произносил это: «Тысячи по три», – аж дыхание перехватывало. «С такими деньгами мне Ереван не страшен, черт бы их всех побрал!»
Но страх сидел где-то там, в дальнем закоулке души – нелепый, казалось бы, мелочный страх.
День с утра не заладился и начался для него с матерщины, криков, угроз. Дом стоял, открытый ветрам и дождям, но это никого не тревожило. Прораб – хитрованистый пятидесятилетний бездельник и лгун – доказывал, что объехал все базы, вплоть до Тургая.
– Нисего нет, нисего нет, – твердил он, морща свою маленькую мордочку, темную, как двухтумбовый стол, за которым сидел на стройдворе, перекладывая дрожащими руками бумаги с места на место. И денег брать не хотел… Точнее, он хотел, но что-то мешало, не позволяло ему взять то, что Малявин предлагал дважды.
Попытался доказать директору, что дом надо принять, бригада не виновата. Но директор уперся: «Нет, не примем, пока не доделаете».
– А не нравится, вали на все четыре стороны! – заорал Фирсыч, взбешенный этой настойчивостью.
Малявин губу до крови прокусил от злости, обиды. Ничего не оставалось, как ждать, заниматься ремонтом, строить сараи. С тем и ушел в дальний конец поселка, где бригада строила конюшню для заместителя директора Джалилова, державшего полдюждины молодых кобылиц.
Молча забрал у Леньки совковую лопату и взялся делать цементный раствор, чтобы отойти в работе, да так разогнался, что черенок треснул. Зато злость угасла. Парни каждый раз говорили: «Не хватайся за лопату, твое дело – наряды, материалы…» Но понимал, точнее, угадывал, что они потом укорят: «Мы вот вкалываем, а ты!..» Да и не мог по-другому, иначе не сладок перекур.
Взялся рассказывать про ругачку с директором, но встрял Семен:
– Бугорок, Толяну послезавтра тридцать лет! Знаешь?
– Нет.
– Мы прикинули, надо отметить – почти юбилей. А то пашем, пашем – как проклятые.
– Так уговор был! – начал он, готовый стоять до конца. Но навалились впятером:
– Брось, Иван!.. Наверстаем вдвойне… Шашлычки, Наташка бешбармак заварганит, водочки прикупим да запируем на природе. Красота!..
– Но в понедельник – чтоб без раскачки!.. – потребовал, уже сдавшись.
– Что за базар, бугор! Как штыки… Зачем обижаешь?
В субботу вечером, когда притащили ящик водки, Малявин взвился:
– Это куда ж столько?!
– Спокойно, Ванька, спокойно. Под мясо да на свежем воздухе мало покажется.
Возникло суетливое предвкушение праздника с бесконечными восклицаниями: «Эх, вот завтра!..»
Место, поторопившись, выбрали затоптанное. Речки как таковой не было, вода стояла лишь в глубоких ямах; правда, росли деревья – неказистые, низкорослые, коряжистые, но все же деревья, и для человека, выросшего в лесистой местности, уставшего от просторов измученной солнцем и ветром степи это казалось отдыхом, усладой для глаз. Блекло-зеленый, скрученный от жары лист еще держался на деревьях, осенью по-настоящему не пахло, а дома, на Урале, вовсю кружил вихревой листопад… Водку открывать начали с раннего утра, и когда он привез свежеразделанного барана, все оказались вполпьяна.
