На повозку упала тень. Только когда опасность миновала, Максим смог отвлечься от невесёлых предсказаний собственного повешения и оторвать взгляд от перекопанного сена. Они подъезжали к стене — нет,
Подъёмный мост под копытами Плуши ни разу не дрогнул — крепко подогнанные одна к другой доски, вне всяких сомнений, успели за свой немалый век пропустить в Эпфир не одну тысячу телег, но ни дожди, ни спотыкающиеся животные, ни окованные железом колёса не потрепали их внешнего вида и не истощили их твёрдости. Матовые от пыли цепи толщиной с Максову ногу, натянутые не плотно, свободно уходили высоко вверх — к оконцам поросшего ржавым мхом баркабана (
— Варницы, — проследив за его взглядом, покивал Каглспар. — Ведаешь, почто они?
— Для обстрела вражеского войска, — поднапряг память Максим и вспомнил-таки случайно прочитанный на уроках истории параграф учебника. — У самого подхода к крепостным воротам.
— Недурно, — кузнец одобрительно кивнул.
По мосту перекатили через глубокий ров — аккуратно заглянув за борт телеги, парень одним глазком зацепил его неровное, перекопанное дно с повсеместно чернеющими прогалинами нешироких кратеров. Предположив, что раньше в него вкапывали противопехотные колья, он вздрогнул от прокатившегося по загривку холодка и, сам не понимая, что его так встревожило, спешно перевёл взгляд. К довольно узкому проезду сквозь двухступенчатые ворота вела двухполосная брусчатая мостовая, обнесённая каменным забором — всё как в классических книгах о замках и средневековых крепостях, — и так называемая полоса встречного движения оставалась свободной, даже несмотря на то, что телеги только въезжали в Эпфир и за всё то время, что стояли на тракте случайно встретившиеся Макс и Спар, ни одна не покинула его стен. С соблюдением закона тут строго.
Практически сразу после того, как повозка попала за стену, они очутились на одном из семи широких лучей, ведущих к здоровенному по местным меркам круговому перекрёстку. Привыкший жить в условиях миллионного города, юноша с удивлением обнаружил, насколько хорошо устроено здесь транспортное движение: правила, и это он понял сразу же, полностью копировали Земные (правда, возможно, немецкие, потому что в Эпфире возничие позволяли себе обгонять менее расторопных извозчиков справа); для пешеходов обустроили специальные дорожки — вроде как тротуары — и даже отгородили эти тропки деревянными парапетами от проезжей части; для оптимизации движения повозок и телег мелькали то тут то там местные аналоги регулировщиков; присутствовала даже разметка. Словом, как в Москве прошлого столетия, до изобретения светофоров и катастрофического наплыва машин. Обежав взглядом доступное пространство, Максим вдруг выпучил глаза и так подался вперёд, что едва не вывалился из телеги: на углу одного из трактиров висел дорожный знак! Деревянный, нарисованный от руки, но знак! У них даже скорость ограничивают в черте города!
И нигде ни навоза, ни грязи, такими глубокими стереотипами въевшихся в память любого школьника, кто находил в себе силы не спать на уроках истории. Всё облагорожено, аккуратно, чисто и красиво, кое-где вдоль фасадов жилых домов даже цветы в кадках растут. Это совсем не дремучая дикость!
— Помнится, раньше Эпфир совсем иначе выглядел, — задумчиво протянул Спар, но, заметив восхищённое лицо спутника, не без удовольствия мотнул головой и с улыбкой продолжил: — Всё Путники расстарались, им исполать! Принесли из иных миров и культуру, и обычьи новые, многому научили — не сразу, право, да и не всё нам по душе пришлось, но коль прижилось — знамо, благое это новое. В маленьких городах, право, не так всё, но там и времени меньше, чтобы эдакой красотой заниматься. Там иная прелесть, деревенская.
— Говоришь как Есенин.
— Кто это?
— Да так, — Макс улыбнулся. — Был в моём мире такой поэт.
На круге свернули в центр, проехали вглубь города по широкому проспекту. Юноша вращал головой так, словно она крепилась к плечам за ниточку, настолько ему интересно было рассматривать Эпфир. Да и было на что поглядеть!