Максим рефлекторно обернулся в поисках источника голоса, хотя ни интонация, ни сам звук ему не понравились (присутствовало нечто нехорошее в созвучии простых на первый взгляд слов) и лицом к лицу столкнулся с древней старушкой. Дряхлая, сухая, загорелая кожа бесчисленными складками висела на костлявых руках, словно не до конца снятый с ноги чулок; пронзительные и совершенно не добрые глаза пристально глядели в его глаза, выискивая что-то, доступное только её пониманию; крошечное тело завёрнуто от шеи до колен в белоснежные воздушные шали, намотанные таким большим количеством слоёв, что даже самый яркий луч не просветил бы и половины; маленькие медные монетки, пришитые к её облачению, переливались на солнце подобно драгоценной рыбьей чешуе и пускали солнечных зайчиков. Белые от старости волосы, длинные, пушистые, как овечья шерсть, торчали во все стороны крупными воздушными перьями, как если бы старуха приручила облако и усадила себе на затылок.
— Молчи, — кратко велел Максу кузнец. Тон его сквозил неприкрытой угрозой. — Ни слова не говори ей и пойдём отсюдова пошустрее.
Что-то в облике старушки необъяснимо напугало юношу, хотя, в общем-то, первое впечатление о ней создалось как о весьма безобидном существе — парень здраво решил прислушаться к словам своего товарища и проигнорировать странную женщину, пусть это и не совсем вежливо. Она чем-то смахивала на привокзальную цыганку, такую же враждебно настроенную и ловко маскирующую свои истинные намерения под заботу и дружелюбие, и мать с младых ногтей заклинала сыновей никогда с ними не связываться. Сделав уже несколько шагов прочь, Макс обернулся на неё ещё раз и заметил, с каким раздражением она раздула висячие ноздри — волна иррационального страха прокатилась по его спине, и он торопливо потопал прочь.
— Это что было? — спросил он у Спара, когда подозрительная переливающаяся бабулька растворилась в толпе за их спинами, будто её никогда и не было.
— Жрица Света, — поморщился кузнец, раздвигая скопления людей своей величественной фигурой подобно волнорезу. — Они тут, что худо, частые гости: уж сколько жалоб написано на них от народа разных городов, да токмо разве запретишь им входить? И как ты верно углядел, не «кто» это был, а «что» — прескверные твари, если увидишь такую вот бабу ещё где-нито, ни за что с ними не говори, не обращайся первый и не отвечай.
— Жуткая какая.
— Это верно, подлеток, жуткая — это ты мягко стелешь. Жрицы людьми управлять любят, в голову им крадутся и мысли путают. Когда по безделице, а когда и по-крупному пакостят — да токмо, видно, боги их и верно живы, потому как до сих пор никто ещё пальцем не пошевелил, дабы их навеки изгнать. Жрицы думают, что токмо они магией править имеют право, а все остальные, видите ли, не достойны, потому как в их богов не веруют, а значит, без благословения колдовством занимаются и ауру мира портят. Ауру мира, ёк-макарёк!
Приятное уху русское ругательство немного привело Макса в чувство — гусиная кожа никак не сходила с его побледневших рук.
— А таких, как ты, они терпеть не могут, Путников-то, — продолжал Спар, хмурясь. — Потому как Путники, по их словам, нарушают завет их богов и промеж миров странствуют, а на это, видите ли, только у богов разрешение имеется. Вернее сказать, у
Максим, правда, и не собирался разговаривать с пугающими старушками даже без наставлений Каглспара, но пояснение вселило в парня ещё больше уверенности в этом решении.
Они дошли до конца бульвара, прошли мимо веранды, украшенной цветами, под белой вывеской «У мадам Принбеллы». Нырнули в тёмный влажный переулок, где моментально стихли звуки радостного центра, поплутали немного по хитросплетениям сумрачных улочек и вышли неожиданно к двухэтажному дому с позолоченными деревянными балками. Надо отметить, что на пошарпанной позолоте лоск и презентабельность здания и закончились: покосившиеся наличники печальных мрачных окон, расползшиеся со временем доски крыльца, облезшие перила, продавленное кресло на микроскопической веранде — складывалось не только не самое приятное, но и довольно отталкивающее впечатление. Над входом висела вывеска, но и теперь Путник не смог разобрать, что на ней написано — видимо, если речь местная ничем не отличалась от русского языка (что очень странно), то письменность однозначно была иного толка.