Ученик Истока. Часть I полностью

Кажется, это зовётся Эдипов комплекс?.. Нет, там вроде наоборот.

Но когда Стёпы не стало, её жизнь будто закончилась вместе с его жизнью, и от матери остался лишь мрачный осязаемый след — печальный призрак, безмолвный и потерянный, не способный уйти в иной мир или вернуться в реальный. Максим с ней практически не разговаривал — точнее, она почти не заговаривала с Максимом. Сколько бы ни старался он, ещё будучи подростком, на спортивном поприще, сколько бы ни надрывался, стачивая зубами гранит школьной науки, ей… казалось, вечно не хватало. Совсем чуть-чуть, совсем кроху — ещё одной искорки, чтобы вернуться к жизни, сбить пепел с плеч и вновь увидеть что-то кроме собственной скорби. Макс понял вдруг (и сам не понял, как дошёл до этого), что вместо неё годами нащупывал новую причину просыпаться по утрам для них обоих. Что мама, быть может, и вовсе не хотела просыпаться. И это осознание, пришедшее бесшумно и легко, возложило неподъёмный камень на его сердце.

Максим никогда прежде ни в чём её не винил. Давил обиду и грусть, давил страх перед размытым и смутным образом сомнительного будущего, потому что эти чувства лишали сил, а ему просто необходимо было оставаться сильным. На слабую, сломленную, растоптанную горем женщину даже сотой доли его личной боли возложить казалось поступком непростительным — она ни за что не смогла бы этого выдержать. Он медленно брёл по тёмному лесу, ступая наощупь, спотыкаясь и царапая ноги, потому что повесил фонарь за спиной — для мамы, печальным покорным призраком бредущей за ним след в след. Но…

Почему?

Разве не было Максу плохо и больно терять брата — точно так же, как плохо и больно ей было терять сына? Разве не родительская это задача — вести детей за руку через сумрак и корни навстречу просвету будущего промеж деревьев? Разве не она была гораздо старше, мудрее и опытнее, разве не она несла ответственность за обоих своих мальчишек?

Разве не ей следовало вспомнить, что у неё, вообще-то, есть ещё дети помимо Стёпы?!

Это эгоистично, — чувствуя, как звереет в груди темп биения сердца и как кровь затыкает уши, крепко стиснул Путник зубы и кулаки. — Ты мужчина, Макс, и это твоя ответственность как старшего мужчины — поддерживать членов семьи. Мама слаба, терять ребёнка — совсем не то же самое, что терять брата, это гораздо существеннее и тяжелее, заткнись и перестань себя жалеть, чёрт возьми. Распустил нюни, тюфяк, ещё поплачь, что мама сиську не дала и подгузник не сменила…

Спать больше не хотелось. По щекам тёк солёный, выедающий глаза пот — парень нервно и как-то остервенело размазал его по лицу, как ветер размазал за окном дождевые тучи по небу.

Она могла со мной хотя бы поговорить. Хотя бы заметить моё существование.

Максим вовремя себя затормозил: неприятные размышления на тему не свершившегося будущего способны были завести куда угодно, поэтому, дабы поскорее отвлечься, он в который раз принялся крутить в голове бессмысленные обрывки местных традиций, культуры и облика города. Возмущаться было на что — и, к счастью, негодование на тему чужих обычаев и законов работало почище любой психотерапии. Потом вспомнил о Фрилейме и невольно задался вопросом, досталось ей всё-таки от предков за прогул или не очень — скорее всего, досталось сильно, раз о ней ни слуху ни духу уже который день… А, впрочем, с чего бы ей объявиться? Она ничего никому не должна… Потом он подумал о Магической Академии и её почётной роли в формировании местной аристократической прослойки, потом о Даше — он перебирал в голове все доступные темы, но почему-то каждая из них стекала подобно струям дождевой воды за окном к одному и тому же: страшному сну, вынудившему его подорваться в…

А который, в общем-то, час?

Скромные часы на комоде предприняли неплохую попытку убаюкать парня своими стрелками — всего половина шестого. Но после спонтанной эмоциональной встряски (очередной) уснуть он не сможет ещё долго. Возможно, так влиял местный алкоголь. Возможно, услышанные накануне истории. Не последнюю роль сыграл вышедший из себя Захария, чья мрачная ледяная фигура привиделась ему как демон паралича. Но, скорее всего, виной тому были образы прошлого, вращавшиеся перед глазами, свернувшиеся в клубок и переплетённые с образами ночного кошмара. По сравнению с перспективой вернуться в чёрный и вязкий водоворот схлестнувшихся друг с другом воспоминаний, вероятность весь день проходить уставшим и сонным казалась ерундой.