Ученик Истока. Часть I полностью

— Да, именно так, — школяр резко приблизился к столу с крепко сжатыми кулаками и стиснутой челюстью, и тут Максим уже медлить не стал — рывком поднялся следом (на голову выше, но в плечах одинаковы, свалить с ног смогу); атмосфера накалялась стремительно, но бросаться на оппонента ни один не спешил: Давид только зашипел, чтобы наверху его никто не услышал: — Знаешь, не многие в нашем мире могут побахвалиться тем, что после смерти возродились в другом мире и сразу из грязи выбились в князи.

— Прекра-а-асно. Я раньше ещё и грязью был, по-твоему?

— А кем ещё? — горько усмехнулся Агнеотис. — Посмотри на себя, на свои манеры — магистр упомянул, что ты даже пером пользоваться не умеешь! Ты даже не осознаёшь, насколько великая честь…

— Знаешь что, Давид, — тон Максима обрёл угрожающие обороты, и он активно припоминал всё то, чему его учили Стёпкины товарищи, — Я на Земле не депутатским сыном был, тут ты прав, зато меня за базар научили отвечать и за него же научили спрашивать, так что следи-ка лучше за своей жизнью.

— Я и слежу, — огрызнулся маг, щурясь злобно и высокомерно. — Слежу — именно поэтому мне тошно становится от мысли, что кто-то вроде тебя, Максимус, достоин учиться у господина магистра больше, чем любой студент нашей Академии! Что ты можешь так просто жить в этом доме, набираться чужих знаний, можешь…

— Могу? О да, это ты верно подметил. Ещё как могу! Могу и буду! Потому что… Да потому что пошёл ты нахрен, вот почему! Давай, великий потомок рода Агнеотис — или как вас там — ходи и перди по углам своей завистью и дальше! — уже особо не сдерживаясь, прикрикнул Макс. — Это, видимо, потолок твоих возможностей.

— Завидую? Тебе?

— Да хоть бы и мне! Или любому другому человеку, который мог бы оказаться на моём месте! Или ты что, всерьёз веришь, что с лёгким сердцем пошёл бы дальше книжки читать и домашку делать, если бы Захария своим учеником взял… Да хотя бы вот его?

Максим ткнул пальцем в сторону подозрительно безмолвного Кцола, наблюдавшего их перебранку с волнением и недовольством, и в пылу спора так широко замахнулся, что едва не угодил этим самым пальцем строго бедолаге в глаз. Эльвиец вовремя уклонился и засобирался уже было подняться следом за остальными из-за стола, очевидно возмущённый наглостью безродного Путника, но воинствующее пламя в глазах однокурсника вынудило его предусмотрительно отступить и на рожон не лезть.

— Не смей говорить в таком тоне о нашей Академии! — прошипел неописуемо злобно и ревностно Давид. — Не смей говорить о том, чего не знаешь!

— А сам-то, лучше ты, что ли, а? Ты какое право имеешь меня грязью называть, мудила? Ты что вообще обо мне знаешь, чтоб гусем тут дуться и считать себя лучше — хрена лысого ты лучше, понял?

Студент захлебнулся воздухом от возмущения — этих мгновений оказалось достаточно, чтобы Максим вышел на очередной виток конфликта, слабо отдавая себе отчёт в том, что кричит уже вполне себе громко, а дома, помимо Кцола, находятся ещё и другие люди, невольно становившиеся теперь молчаливыми слушателями.

— Ты кто вообще, Агнеотис? Чародей дохрена? Так вас тут таких пруд пруди — каждый второй! Чего глазами хлопаешь, обмудок, я тебя спрашиваю! Или с до пизды крутой фамилией родился? Так где тут твоя заслуга-то, скажи-ка мне? Это предков твоих заслуга, а не твоя! Моя мама в поте лица пахала как проклятая, чтобы семью обеспечивать, мы с братом лет с семи сами себе пожрать готовили, мне, чтобы в университет попасть, надо было с четырнадцати начинать подрабатывать в обход налоговой — хрен ли тебе гордиться своей Академией сраной, если ты в ней себе место зубами не выгрызал? Шляешься тут, Захарию достаёшь вопросами своими тупорылыми — хуле ходить, если тебе в первый раз сказано всё было, что нужно?!

— Я защищаю свою семью! — рявкнул Давид, побагровев. — Свою мать защищаю, вот и хожу!

— Ты хотя бы можешь прийти к ней!

Последняя фраза как ножом обрубила все нити, оставив после себя тяжёлое и звенящее молчание — внезапное, как вспышка молнии посреди ясного неба. Макс понял, что облажался, только когда выпалил её в порыве гнева, но озвученная мысль, как известно, обретает вес и форму, обретает значимость и начинает своё существование в пространстве, начинает влиять на окружающих и на того, кто эту мысль высказал. Она потянула за собой то, что парню очень не хотелось бы обнажать, тем более в присутствии пустоголовых самовлюблённых аристократиков, никого и ничего вокруг себя не замечающих — потянула страх, который подтачивал своего носителя изнутри, и боль, с которой ему категорически не хотелось пересекаться и которую совершенно точно не хотелось ощущать.

Словом, не вовремя она была обронена. Очень не вовремя.