Ученик Истока. Часть I полностью

— Ты хотя бы знаешь, где твоя мать, как она и с кем, — понимая, что уже даже остановиться не в силах, шипел Путник. — Можешь в любой момент вернуться к ней, увидеть её, сказать, что с тобой всё в порядке, обнять — ты знаешь, как ей помочь. А моя где-то… хрен знает где! И понятия не имеет, что я жив, что срусь тут с тобой, мудаком, как в последний раз, хотя ты мне никто и звать тебя никак. Так что нехер тут заливать, какой ты бедный-несчастный, рвал жопу и на коленях ползал, попирая своё дохера космическое достоинство, ты блять даже близко не в курсе, что такое отчаяние.

Он сел обратно, задним мозгом понимая, что если сейчас оппонент захочет его ударить, позиция снизу крайне плохо отразится на Максимовом здоровье.

— Элита хренова, — ёмко подвёл черту Макс, скорее, из-за эфемерного удовлетворения от озвучивания оскорблений, чем для красивого завершения диалога.

Вот так всегда и происходит. Отодвигаешь неприятные воспоминания, заталкиваешь куда-нибудь подальше от сознания, надеешься, что само пройдёт — а оно не проходит. Продолжает ныть где-то над сердцем, колет, тянет, и голод и унижение ни в какое сравнение с этим даже близко не встают. Тоска по дому, по родным улицам, по захолустью, которое ты всем своим существом ненавидел и стремился покинуть, беспощадно душат, даже когда ты этого не понимаешь и не замечаешь. Тоска просто есть, и когда нечто извне доводит — когда фильтр отключается, — вырывается на свободу и вливается в уши совершенно непричастному к твоим переживаниям человеку. Человеку, на которого и смотреть-то не хочется — как бы не вырвало от омерзения.

Стыдобище.

Вот что ему стоило промолчать? Пойти на попятную, осторожно выпроводить этого рыжего куда подальше и потом молча вечером в подушку поплакать? На кой, спрашивается, ляд было устраивать эту исповедь? Да ещё и кому-то вроде… него.

Удара в лицо не последовало. Давид какое-то время — и сложно было сказать, какое точно — смотрел на оппонента с высоты своего немаленького роста, в бессилии сжимая и разжимая кулаки: потасовку в собственном доме «господин магистр» не простил бы никому из участников. Затем отвернулся — рывком, будто в поисках предмета или человека, вынудившего его наговорить всякого вздора, — не нашёл, видимо, ничего, что стоило бы его внимания в эту минуту, потоптался в смятении, растерянности и ярости, тяжело повздыхал и повернулся снова: на его лице не осталось ни следа бешенства. Только раздражение.

— Ладно, Максимус, — нетвёрдым от переизбытка чувств голосом начал он, на ходу подбирая нужные (и по возможности цензурные) выражения. — В одном ты прав наверняка: я не имел права судить о твоей судьбе и о прошлой твоей жизни, толком ничего не зная.

— Проехали, — буркнул Макс недовольно: его тоже отпускал подскочивший в крови адреналин.

— Нет, позволь объясниться. Поведение, которому ты стал свидетелем — недостойное поведение для… — он осёкся. — Словом, это было недостойно. Я совершил ошибку, опрометчиво обвинив тебя в своём поражении.

— Лично я с тобой не соревновался, — огрызнулся, толком даже не понимая, зачем продолжает провоцировать собеседника, Путник.

— И тем не менее, это поражение. Связано оно именно с твоим появлением или с осознанным выбором господина магистра, значения не имеет. Как наследник древнего и уважаемого рода благородных чародеев огня, я обязан был проявить не только великодушие, но и терпимость, коих я не проявил. Помимо прочего, я был нетактичен к человеку, которому недавно довелось пережить смерть и Путь между мирами, что является косвенным нарушением одного из основополагающих по этому вопросу правил Цельды: быть радушными к гостям из других измерений. Однако я обязан объяснить, что моя грубость не имеет никакого отношения к тебе лично, это… это результат неудовлетворённости собственными действиями и достижениями, полагаю. За это, Максимус, я искренне и от всего сердца приношу свои извинения.

Чем дольше этот полудурошный говорил, тем более неловко становилось Максиму. Про благородство фраза и вовсе добила.

Как в бульварном романе про рыцарей Круглого стола, ей-богу.

— Серьёзно, проехали, — он отвернулся, не желая встречаться с Давидом взглядом. — Я тоже хорош. Забыли.

Агнеотис в растерянности замолк, поглядел на него с интересом и подозрением, после чего усмехнулся и, не скрывая иронии и беспокойства, неторопливо вернулся за стол. Когда запал потух, на смену гневу пришли неловкость и скованность, а привычка прокручивать в голове недавно свершившиеся события и диалоги и вовсе вынудила школяра стыдливо спрятать, прикрыв ресницами, глаза.

— Для Путника ты поразительно отходчив, — заметил юный маг, пригладив выпавшую из-за уха прядку волос; попытку аккуратно сменить тему и съехать, что называется, «на тормозах» он предпринял достаточно удачную: собеседник прислушался. — Если, конечно, искренен в своём стремлении сгладить последствия нашей… конфронтации. Страшно представить, как отреагировал бы на моё поведение господин магистр.