— Я никогда и не копал, — подтвердил Агнеотис. — Но я унаследую земли и титул своей матери, и оба моих родителя это прекрасно понимают: они с детства учат меня всему, что обязан знать дворянин, владеющий землями и душами, чтобы правильно распоряжаться судьбами подданных и имуществом рода.
Они незаметно подошли к просторной леваде за высоким забором, и стоило багровому фасаду хлева вынырнуть из-за синих зарослей ежевики, из конюшни до слуха обоих донёсся призывный клич Дрозда.
— Ужин требует, — ускорившись, пояснил Макс поёжившемуся слегка спутнику. — Не переживай, вечером у него только зерно. Слушай, я не пытаюсь намекнуть, что твои предки плохо тебя воспитывали или ещё что-нибудь в этом духе, я о том, что иногда нужно сначала на своей шкуре прочувствовать какой-либо опыт, чтобы затем судить в похожих условиях других людей, вот и всё. Или ты хочешь сказать, что возделывать поля и охотиться — это легко?
— Конечно нет.
— Ну вот и я о том же. От голода люди, может, и правда у вас не помирают, но не всегда в лесах водится живность, способная прокормить семью из, скажем, пяти человек, а урожай иногда погибает от засухи или града. Бывает так, что помощь со стороны — единственный выход… Блин, что ж такое-то, опять мы отвлеклись. Дворяне как-то не торопятся раскрывать передо мной свои секреты, с королями попроще шло…
Он усмехнулся, и Давид скопировал эту гримасу.
— Ты про обязанности рассказывал.
Юноши приблизились ко входу в хлеб — магическая фиолетовая печать погасла, пропуская гостей внутрь. Завидев двуногих и не разглядев в сумраке подошедшей вплотную ночи своего непосредственного хозяина, конь громко заржал… но на свечу в этот раз не поднялся. Видимо, помнил: ужин у него, как у всех адекватных лошадей, вегетарианский.
— Ты… уверен, что мне можно внутрь? — робко посмотрев вслед вошедшему Максиму, уточнил Агнеотис.
— Ну, никаких приказов тебя
Прекрасно и во всех подробностях помня утренний инцидент, школяр шагнул на бетонный пол далеко не так уверенно, как шагал раньше. Стараясь держаться поближе к противоположной от денника стене и при этом двигаться так, чтобы его нервозность не бросилась в глаза чародейскому подмастерью, Давид медленно дошёл до первого отсека и, почувствовав перегородку за спиной, теперь с интересом наблюдал, как его собеседник в нужных пропорциях набирает крупными мерными стаканами необходимые жеребцу злаковые в кормовое ведро.
— Кстати, немного отвлекаясь от темы, — как бы невзначай вдруг заговорил Путник, — Как там Фрилейма, ты не знаешь?
— Фрилейма?.. Ох, да. Фрилейма. Не знал, что вы знакомы… Она в добром здравии, насколько я могу судить, — тут же прислушавшись к интуиции, навострил уши Давид и придал голосу как можно более естественные нотки. — Правда, я слышал, её семье крайне не понравился прогул целого учебного дня тогда. Допускаю, что и до выговора могло дойти.
— Но в остальном всё пучком?
— Сказать откровенно, я не интересовался. Мы редко общаемся вне стен Академии, а в перерывах между занятиями нет времени на вежливые диалоги о погоде.
Максим неопределённо хмыкнул.
— А что так?
— Перерывы довольно короткие, и большинство студентов старается как можно плотнее поесть перед следующей лекцией — магическая практика отнимает немало сил, а разговоры, как ты понимаешь, процессу поглощения пищи не способствуют.
— Нет, я имею в виду, чего вы вне Академии не общаетесь?
— Ах, это… — догадываясь, чем может быть вызван спонтанный интерес Путника с малознакомой студентке, Агнеотис старательно прикидывался слабоумным и в упор не замечающим ничего подозрительного. — Фрилейма весьма… необычная леди, если позволишь выразиться подобным образом. Она с трудом вписывается в нормы общественного поведения. Не уверен, что мы нашли бы общий язык, если бы пообщались ближе, но я никогда не пробовал.
— Она назвала тебя первым красавчиком на потоке, ты в курсе? — Максим обернулся на него через плечо с широкой белозубой улыбкой, внезапно открытой и простодушной. — Так что зря не пробуешь.
И Давид, увидев эту улыбку, окончательно и безоговорочно перестал понимать человека перед собой. Вернее будет сказать, он и прежде-то не особо разбирался во внутреннем (или хотя бы внешнем) устройстве Путника Максимуса, но в ту секунду потерялся с концами.
В его скромном опыте в подобных разговорах другие парни интересовались мнением Давида о какой-либо девушке, если испытывали к ней хотя бы мало-мальское влечение — вопросы про характер и привычки задавались с целью заранее подготовить план действий по захвату конкретного женского сердца. Сначала он решил, что Максимус спрашивает всё с той же предсказуемой целью, но… зачем тогда раскрывает карты и передаёт высокое мнение о другом юноше этому самому юноше, если девица симпатична ему самому? Неужели Путник не понимает, что, будь Агнеотис чуть менее принципиальным и чуть более злым на него, он бы перехватил внимание Лейм хотя бы из вредности?