И всё же, несмотря на катастрофическое нежелание поднимать эту тему, парень выдавил дежурное:
— Как его… самочувствие?
До самочувствия Жана Манценера Максиму было столько же дела, сколько до вопроса миграции бабочки вида махаон. Но Жан Манценер, этот лопоухий самодовольный козёл, загнанный в ловушку собственными друзьями, находился на определённой ступеньке социальной лестницы Эпиркерка — города, в котором Максиму предстояло обитать ещё какое-то неопределённое (и потому потенциально длительное) время. Жан Манценер общался со студентами Магической Академии, поскольку и сам там учился, находился в тесном контакте с тем же Давидом Агнеотисом, который, дай ему волю, со дня на день поселится у Захарии на коврике в прихожей, и Жан Манценер умел творить заклинания, превращающие мозги неподготовленных Путников в манку. Этих причин Максу вполне хватало, чтобы позаботиться о потенциально безрадостном будущем и попытаться отстроить сожжённые ударом кулака в переносицу мосты.
— После вашего знакомства стал хуже, — разрешил себе усмехнуться Давид и, немного пройдя вперёд в тишине, добавил: — Понимаю, что ситуация была крайне неприятная и он непозволительно превысил сословные полномочия, но всё же, если позволишь, тебе не следовало так сильно его бить.
— Да я едва коснулся, — парень занервничал. — Я не виноват, что у ботаника такой хрупкий нос.
— Прости, но… при чём тут ботаника?
— Забей. Это с Земли… термин. С растениями ничего общего не имеет. Что, думаешь, он тебе завидует, значит?
Агнеотис нечленораздельно промычал что-то, отдалённо напоминающее «ещё как».
— Но, продолжая раскрываться, я отмечу, что сомневаюсь, что Жан завидует конкретно
— Сколько у вас обязанностей, просто уши вянут, — Путник говорил искренне: чем дольше он слушал, тем меньше хотел в другом своём перерождении оказаться к этой сложной схеме хоть сколько-нибудь причастным. — Права-то хоть есть?
— О, да, разумеется. Гораздо больше, чем у большинства. Это две стороны одной монеты, как ты понимаешь, и они не могут существовать друг без друга.
— Если речь не о рабстве, — едко напомнил Максим.
Давид споткнулся, но вовремя восстановил равновесие. И даже успел малодушно заподозрить своего спутника в неосознанном магическом воздействии на свои ноги.
— И вновь вынужден с тобой не согласиться, — возразил он, восстановив темп ходьбы. — У рабов есть и обязанности, и права, просто человеку, давно не сталкивавшемуся с этим явлением, коим ты являешься, сложно оценить их… объективно. Позволь мне вернуться к этой дискуссии, когда придёт время: этикет обязывает…
— Нет, а ты мне объясни всё-таки, — Путник остановился и разве что только ногой не притопнул, настолько его будоражила отчего-то именно эта тема беседы, — Вот честно только, ты серьёзно веришь в то, что говоришь? Веришь в права рабов?
— И снова мы возвращаемся к вопросу веры? — ответил вопросом на вопрос Давид. — Послушай, я знаю, о чём рассказываю, Максимус: если я заявляю определённые вещи, то только по той причине, что уверен в них. Мы можем поговорить о рабстве в Цельде и обо всех преимуществах такой системы социальных отношений, но это вряд ли что-либо изменит. Я вижу, что у тебя есть определённые… предубеждения на сей счёт, потому, полагаю, наша дискуссия и не будет иметь сейчас никакого смысла — впрочем, как того и требует природа Путника, ты сможешь наглядно убедиться в истинности моих утверждений, когда столкнёшься с рабством лично.
Макс гневно отмахнулся и снова зашагал вперёд. Как-либо комментировать он не стал из принципа.
— Да. Дворяне. Когда-нибудь я дослушаю рассказ до конца.
— Если бы ты не перебивал и позволил мне обо всём поведать последовательно, ты уже давно бы получил всю интересующую тебя информацию, — мягко и беззлобно, с лёгким шутливым укором заметил школяр.
— А ты, если бы не занимался бессмысленными нравоучениями, уже давно бы закончил, — парировал Путник. — Ладно, всё, отныне буду хорошим мальчиком. Вещай.