Краски умиротворяющего пейзажа перед глазами медленно поблёкли, будто на поле и небо наложили чёрно-белый фильтр. Стихли звуки, перестали гнуться под дыханием ветра сухие колосья и травы. По нутру поползло холодом. Мир неторопливо застывал в замедленной съёмке. Догадаться, кто послужил причиной этих изменений, было не трудно, но… всё же было хорошо ещё минуту назад, разве нет? И Максим поднял взгляд, только чтобы попробовать определить причину этих перемен — он ожидал увидеть мрачное, заострённое неприятными мыслями лицо, сдвинутые у переносицы брови…
Но Захария улыбался.
Вот только вместо прежней улыбки, слегка ироничной и колкой, но всё равно доброжелательной, на его губах появилась та, которую здоровый человек не в состоянии ни изобразить, ни выбросить из памяти.
— Просто у нас с ним разное представление о веселье, вот и всё. Дразнить, имитируя в адрес маленького стражника какие-нибудь эмоции, и наблюдать с научным интересом, как перевёрнутый на спину жук выкручивается из незавидного своего положения, кажется весёлым мне. А ему кажется весёлым подозревать жену в измене с городским чернокнижником, сомневаться в том, его ли это дочь или нет — и ненавидеть за это и жену, и чернокнижника, и себя самого.
Макс как мог быстро отвернулся. Улыбка продолжала стоять перед глазами. Так стоит в утреннем небе полупрозрачный месяц, почти растаявший в синеве… Вот только месяц никогда не заставлял его сердце так отчаянно колотиться от чувства, которому даже названия нет (поскольку слово «страх» не способно передать это состояние), не подкашивал колени, не выдавливал через поры всю имеющуюся в организме воду. Не вызывал такого животного ужаса на ровном месте.
— Каждому своё, как говорится.
Макс чувствовал на своих плечах груз чужого немигающего взгляда. Чувствовал, что эта тварь — не человек и даже не зверь, а чудовище из легенды Давида, родившееся тогда, когда ещё не было времени — смотрит на него в упор, нависая как хищная птица, ждёт, пока Максим потеряет бдительность…
Макс поднял глаза. Расслабленный, слегка прищурившись от яркого солнечного света, колдун правил лошадью и с умиротворением, которое редко можно было встретить на его обычно сосредоточенном и суровом лице, изучал тянущееся далеко вперёд поле пожухшей осоки. Корпус слегка откинут назад, нога по-прежнему залихватски закинута на луку, догорает в чаше трубки табак…
— Ускоримся, пожалуй, — вытряхнув пепел в другую сторону, Захария уселся в седле по-человечески и сунул мысок сапога в стремя.
Очевидно, мнение Максима на этот счёт никого не интересовало. Подобрав провисший повод, колдун легонько толкнул бронзовые бока жеребца пятками, и лошадь тут же, как до совершенства отлаженный гоночный болид, плавно и грациозно перешла в широкую рысь — мягко, словно не потребовалось для этого ощутимо напрячься, вынося вперёд тело массой в полтонны.
— Насколько мне известно, — повернув голову в пол-оборота назад, Захария лишь мельком взглянул на вынужденного трусить следом подмастерья, — Пловцы довольно часто бегают.
— Типа, — бросил он, крепче стиснув мгновенно вспотевшими кулаками тянущие к земле лямки рюкзака.
— Значит, ты привыкший.
— Мы бегаем… налегке… Мастер, — даже приложив немало сил, чтобы управлять дыханием, он всё равно стремительно слабел: давящий груз на спине и клубы пыли из-под копыт никак ситуацию не улучшали. — И воздух… обычно… чище…
— В городе на Земле двадцать первого века-то — и чище, чем в мире Цельды в доиндустриальную эпоху? — чародей вновь глянул на него через плечо. — Ну-ну.
— В парках там… всяких… — Макс смахнул рукавом несколько капель пота, выступившего на лбу. — В тренажёрках… На дорожках…
— Беговые дорожки от лукавого, — фыркнул Захария, оставив спутника в смятении гадать, шутка это была или позиция. — А городские парки, будем честны, не очень-то выручают, учитывая степень загрязнения нашей родной планеты. Тренируйся, Максимус, в здоровом теле все органы на месте.
Юноша не ответил, но улыбнулся сквозь силу. Неадекватная усталость, которой он не чувствовал в теле уже много лет, сперва не показалась ему чем-то стоящим внимания, да и чародей постоянно привставал в седле, что показалось молодому Путнику крайне забавным: поднимался, тут же садился, опять поднимался — как попрыгунчик или мячик для пинг-понга. Но почему метод удержания тела в седле такой занятный, спрашивать вскоре стало не с руки, поскольку собственные ноги тяжелели гораздо стремительнее, чем рос интерес к работе чужих.