Ученик Истока. Часть I полностью

— Да разные, господин магистр, всё разве упомнить? Я же сколько лет торгую, за такой срок что угодно к прилавку привяжется, какие угодно чары…

— Многоуважаемый Хошо, — проговорил чародей раздражённо, — За одно то, что вы лжёте мне в лицо, я могу настоять на приведении в исполнение вашего смертного приговора согласно законам королевства Эпиршир. За грубейшее нарушение кодекса гильдии, преступление против государства и чудовищную опасность, которой вы подвергли наших граждан. В ваших же интересах с этого момента говорить правду.

Подсудимый сжал челюсти, но упрямился и молчал.

— Ты заставляешь меня повторить вопрос дважды, Хошо, — теперь чародей и правда зарычал, — На третий раз отвечать тебе будет нечем.

— Господин магистр, — судья вспотел как мышь, — Прошу соблюдать правила поведения в суде…

— Зачем тебе понадобился этот песок, Атталь?

— Давление на подсудимых запрещено законом…

— Я теряю терпение!

— Г-господин магистр, я буду вынужден!..

— Да от проклятья я хотел избавиться! Боги!..

Сначала стало тихо, как если бы любое «проклятье» — и даже одно его упоминание — обладало настолько разрушительной силой, что лишало способности разговаривать всех просто рядом стоявших. Затем по залу побежал шёпот, постепенно нарастающий в шум морского прибоя, а после превратившийся в гул пчелиного улья. Сложно было сказать однозначно, что так обеспокоило немногочисленных свидетелей и присяжных: проклятье, к которому простой лавочник каким-то непонятным образом оказался в опасной близости, состояние этого несчастного лавочника после разговора с чернокнижником или факт того, что Захария прилюдно повысил голос.

Максим сообразил: скорее всего, никто из присутствовавших в этом амфитеатре на самом деле никогда и не заставал колдуна в роли следователя или палача. Если он правильно понимал хронологию событий, король Харт, при котором чародей служил в нелестной роли, находился у власти около тридцати или даже сорока лет назад. Да, про него ходили слухи, люди рассказывали истории, но мало кто мог видеть и помнить Захарию в работе собственными глазами. Покидая свой угрюмый дом, наставник в общем и целом вёл себя вполне прилично: верхом невоспитанности было разве что намеренное подтрунивание над городскими стражниками. Но в подавляющем большинстве ситуаций, даже когда собеседники не отличались ни скромностью, ни адекватностью, колдун реагировал на них… спокойно. Оставался рассудительным. И если уж злился, то разговаривал тише обычного, а не громче.

В тот единственный раз, когда он кричал в присутствии молодого Путника, полдома выглядело как эпицентр взрыва противотанковой мины.

Если так посудить, наставник по большому счёту не сказал и не сделал ничего, что могло бы представлять для торгаша опасность. Он не причинял ему боль и даже не притворялся, что собирается, не клялся расправиться со всей его семьёй, не унижал — по сравнению с некоторыми другими случаями (а Максу было с чем сравнивать), этот «следователь» вёл себя практически безобидно. Ну, припугнул слегка, только и всего. Поэтому-то, может быть, для парня и оставалась загадкой причина, по которой с такой тревогой на его поведение отреагировали присутствующие.

Репутация и правда имеет значение.

Плечи Захарии приподнялись, напряжённая спина согнулась, как если бы он собирался на кого-нибудь наброситься. Он напомнил повадками взявшую след псину. Длинную, горбатую и очень — очень — злую.

— Подробнее. Какого именно проклятья?

— Да… шут его знает, — торгаш сник. — Перекинулось на порог моего дома недели три назад. Сперва только брёвна стали гнить, а затем в доме голоса пошли. Зловредная магия, не иначе.

— И вы решили избавиться от него именно в то утро, когда от гильдии пришло уведомление о вашем временном отстранении от работы? — колдун злобно хохотнул. — Предположим. Но этого недостаточно, и мы оба это понимаем. Вы уверены, что продолжать ходить вокруг да около — хорошая идея, господин Хошо?

Подсудимый прикусил щёку. Его крохотные глазки стали больше, наполненные пока не пролившимися слезами, словно у ребёнка на грани истерики, болезненно скривившийся рот сомкнулся, стоило ему попытаться что-либо ответить, и лицо от подбородка до лба пересекла мощная судорога. Возникало ощущение, будто он и рад бы был обо всём исповедаться, но нечто — куда более сильное, чем стремление облегчить душу — сопротивлялось и закупоривало слова внутри грудной клетки.