— Чего не спрашиваешь? — проворчал возничий, покосившись. — Интересно же тебе, я же уразумел.
— Не хочу совать нос не в своё дело.
— А вот это верно, — кивнул удовлетворённо тот. — Может, и приживёшься ты у нашего колдуна. Он тоже любопытство не жалует.
Помолчали.
— Как твоих детей зовут? — желая перевести тему, спросил Путник.
— Элеанна и Пьетр, — Спар улыбнулся, хотя Макс этого не видел: голос его стал звучать непривычно ласково. — Захария поведал про одну книгу из своего мира, которая ему в своё время шибко пришлась по душе. Не упомню названия, давно рассказывал, но она у вас вроде больно известная. Там много всего написано, а я по-вашему не разумею, но он кратко поведал мне суть, и я решил назвать ребятишек в честь героев этой истории. Правда, у них там по сюжету что-то не сложилось, но мне эти имена приглянулись, да и жена не возражала… Ладная она у меня. Жёнка-то. Статная такая, добрая… Правда, жёсткая бывает порой. Но от жены кузнеца-то иного ждать и не приходится.
— Они, наверное, по тебе скучают.
— Скучают, как не скучать. Я тоже по ним тоскую — порой так, что невмоготу, но работа есть работа. Семье надо что-то есть, во что-то одеваться, какими-то подарками баловаться, и одним кузнечным ремеслом на всё это не заработать. А магистр платит пусть и со скрипом душевным, но исправно, и ни разу меня ещё не обманул, а это дорогого стоит, ибо Путники, поди, далеко не все такие.
Каглспар помолчал.
— Из вашего мира обыкновенно приходят совсем иные люди — не такие, как ты или он. Жестокие, самодуры, воображают о себе невесть что. Порою глядишь на них, и чуйвство, будто ничего священного для них не осталось боле. Лгут и не краснеют, а коль с ними так же — злятся. Всеми распоряжаться пытаются, как короли, а им самим слово поперёк молвить нельзя — обижаются, что их в окорока не расцеловывают. Странные, словом. Неприглядные.
Впрочем, уж этого Максиму он мог не объяснять. С такими людьми парень всю жизнь бок о бок прожил. Отчасти сам таким являлся.
Сколько он обманывал мать — о том, что со Стёпкой хорошо всё, о том, что глотка спиртного в рот не взял за всю жизнь, о том, что на тренировках допоздна задерживают, хотя сам у Даши в комнате взрослости учился, — и не сосчитать, сколько врал. Хотя мама-то для каждого должна быть чем-то… священным, как выразился кузнец. Почему-то Максу сейчас даже в голову прийти не могло, чтобы кто-то вроде Каглспара хотя бы помыслил обмануть своего родителя, даже если бы тот оказался последней на свете сволочью — а ведь мать Макса такой совершенно не была. Что она только не делала, чтобы сыновьям лучшей жизни добиться — и поддерживала, и защищала, когда все факты против них говорили. Как могла со Стёпиными проблемами справлялась, за бесчинства его платила, переживала, ночами не спала, когда он уходил…
Мысль о доме и семье всколыхнула чувства, о которых за всеми этими путешествиями Макс совсем позабыл. Уже два дня (если, конечно, в этом мире время течёт с той же скоростью, что и на Земле) она сходит с ума и не находит себе места, готовится к очередным похоронам, ищет деньги на подходящий гроб для младшего ребёнка и даже не догадывается, что сын-то не умер и не пропал без вести — он здесь, вполне живой и здоровый, за чужой счёт вот ест и спит. Интересно, что от него осталось на месте аварии? Искалеченный труп? Или вообще ничего? Может, он перенёсся сюда вместе с телом, и тогда мама совсем сбита с толку и не знает, куда бросаться на поиски? Обзванивает знакомых, объявления расклеивает, ментов терроризирует…
Ответами располагал только один человек из известных Максиму на данный момент. Только он мог сказать, что там происходит, только он мог научить возвращаться на Землю. Только он мог отправить его домой.
Сердце забилось быстрее. Да будь этот Захария хоть трижды говнюк и моральный урод — если научит, как к маме вернуться, Макс его за родного считать будет и молиться за него станет во всех храмах подряд! Только бы научил. Только бы объяснил. Только бы согласился…
Тёмная фигура, замаячившая на горизонте, осталась бы для юноши не только абсолютно не интересной, но и вовсе им не замеченной, если бы Каглспар, вопреки здравому смыслу, внезапно не напрягся — напрягся слишком явно, чтобы не углядеть в этом тревожный знак. Игнорируя недоумевающий взгляд Максима, он некоторое время всматривался с прищуром в эту ничем не примечательную фигуру, подавшись чуть вперёд корпусом, а потом вдруг дёрнул поводья так резко, что Плуша вскопала грязную дорогу ведущей ногой. Очевидно, он захотел увести лошадь с тракта, поскольку принялся затравленным зверем озираться по сторонам, но быстро осознал, что деться им уже некуда — развернуться они не успеют — и глубоко рвано вдохнул.