И тут кузнец почему-то вдруг промолчал. Причина осталась за кадром, да и не важна была теперь — очевидно, никто не планировал разбираться в мотивации, преследовался лишь результат. Путник ощутил, как что-то неуловимо изменилось в воздухе над телегой — он словно стал гуще. Никогда раньше Макс не замечал за собой подобной чувствительности к окружающей среде, но теперь точно знал — над их повозкой будто повисло тягучее облако, полное удушающего тяжёлого газа. Такое, что убьёт своим весом, если разрастётся достаточно сильно.
Но не облако вынудило сознание Максима дрогнуть, а внутренности — оборваться. Длинноногие гнедые кони возбуждённо всхрапнули и единожды ударили по земле копытами — синхронно, как один. На лице у всадника, преградившего им дорогу, появилась слабая тень улыбки.
— Этот разговор видится мне теперь гораздо приятнее, чем мог показаться на первый взгляд, — сказал он ничего не выражающим голосом.
— Это разговор, — ответил Спар, ни мускулом не выдавая невероятного эмоционального напряжения.
Кузнец боялся. Конечно же, он очень сильно боялся этих людей, кем бы они ни были, и изо всех сил старался этого не показать. Макс, сохранивший способность только сосредоточенно слушать и смотреть, лишившийся всех иных ощущений, задним умом додумался: одновременный удар четырёх лошадей копытами о землю — дрянной знак. Вся эта беседа от начала и до конца — событие скверное и опасное, и пускай сейчас эти наездники и эти лошади… вернее, нет: эти
— Вы не спешите завершить нашу беседу прямо сейчас?
— Я балакаю.
Лошади покивали головами и снова замерли. Тень улыбки на губах всадника исчезла так же легко, как появилась.
— Хорошо, что мы вам не докучаем, — заметил незнакомец. — Можно было подумать, что вы раздражены.
— Я в том положеньи, в котором бываю.
— Вам нравится ваше положение?
— Это — положенье, как и любое иное.
Всадник медленно осмотрел представших перед ним людей ещё раз и задержался на впряжённой в телегу лошадке.
— Нити в гриве вашей кобылы, — он кивнул на Плушу. — Кто их вплёл?
— Дитя.
— Вы любите своё дитя?
— Она у меня имеется.
— Да, но вы любите её?
— Я её отец и отношусь к ней, как отец.
— А ещё дети у вас есть, помимо дочери?
— Дитя.
— Сколько ему лет?
— Сколько-то.
— Это дитя любит лошадей?
— Он к ним не относится.
Гнедые кони дёрнули головами и пронзительно заржали. В их глазах на мгновение сверкнуло нечто, похожее на чёрную вспышку, и копыта ударили по земле дважды — синхронно, как один. Макс почувствовал, как капля пота стекает по его позвоночнику и холодит кожу и душу. Что бы этот топот ни значил, Каглспар сказал что-то не то — и, кажется, сам это прекрасно осознавал. Уши и шея кузнеца побагровели, промокшая на спине рубаха прилипла к телу. Путника, невзирая на адскую жару, стало колотить от холода. Облако над их головами, невидимое глазу, утяжелилось и сгустилось. Над полем пронёсся запах гнили, такой сильный и сладкий, что у парня закружилась голова. Происходит что-то очень плохое, что-то очень страшное и сильное, и виной всему эти долбанные лошади.
Не всадники.
— Мама не учила вас, что врать нехорошо? — куда довольнее оскалился в улыбке неизвестный мужчина. — Это никогда ничем хорошим не заканчивается. Так что, кузнец, учила тебя мать, что лгать людям в глаза чревато?
— Учила тому, чему мыслила нужным, — ответил Спар, кое-как вернув контроль над голосом.
Они каким-то образом поняли, что здоровяк сказал им неправду. Чёрт, он же говорил, что они не умеют читать мысли! Или ошибся?
Тошнота и головокружение усиливались. Макс незаметно для глаз чужаков сжал в руках горсть сена и сдавил так сильно, что заболели костяшки. Им нельзя врать, им нельзя не отвечать — это он уяснить уже успел, хотя никогда сообразительностью, вопреки мнению Михейра, не отличался. Эти люди… нет, эти лошади — эти проклятые лошади знают, когда им лгут. Понимают, когда человеку нечего им сказать. И очень этого не любят… Или, напротив, только жаждут того момента, когда сказать будет нечего? Духота стояла невыносимая, вонь гниющего мяса слепила и резала глаза. Они застыли посреди поля, и нигде не видно ни единой души, нигде ни намёка на людей, способных их спасти, солнце выпаривает остатки влаги в теле как газовая конфорка выпаривает молоко из незакрытой кастрюльки, а ему даже не глотнуть воды из бурдюка — тело одеревенело от ужаса.
Что-то происходит, и совсем скоро всё может закончиться. Эти люди… эти
— Как вы относитесь к нашему королю, Хэдгольду Великому? — спросил наездник неожиданно.
— Как подданный.
— А что для вас быть подданным, мастер кузнец?
— Это воротить дела подданного.
— И что в дела подданного входит?