— Так, подлеток, — заговорил он. Макс ещё ни разу не слышал в голосе возничего откровенной паники, но теперь, хотя здоровяк и старался изо всех сил её подавить, вполне отчётливо различил дребезжание чужих нервов. — Внимай и подчиняйся: сиди покойно и молчи, уразумел? И чтоб
— Что происходит? — уже задолбавшись задавать этот вопрос, спросил Максим и только теперь заметил, что дрожит — не то от напряжения, не то от испуга.
— Я тебе что велел?
— Молчать.
— Так выполняй, раз услыхал!
Резкая перемена настроений вылилась на юношу как ведро ледяной воды. Дрожь в кузнецовых пальцах, на которую Максим только теперь обратил внимание, свидетельствовала о том, что происходит что-то очень дурное: мелко подрагивали кончики бурой Каглспаровской гривы, проступило на натруженной спине тёмное пятно пота, мутная солёная капля сорвалась с крупного красного носа и впиталась в пыльные брюки. Парень подхватил чужое состояние прежде, чем успел задаться вопросом, по какой причине оно вообще возникло в их безобидной и никому не нужной телеге: чем ближе подъезжала загадочная фигура, тем сильнее парня колотил не соответствующий температуре вокруг озноб.
Слегка сократив между ними дистанцию, силуэт расслоился сначала надвое. Потом натрое. Когда очертания уже стали различимы и отделилась четвёртая тень, выяснилось, что это облачённые в тёмные мантии всадники на гнедых тонконогих лошадях. Они не разговаривали и не шумели, не совершали лишних движений, не оглядывались по сторонам и не ускорялись — только шагом ехали навстречу, и чем сильнее сокращалась дистанция, тем поганее становилось состояние кузнеца и тем сильнее пропитывался его ужасом Макс. Здоровяк вытер лоб сгибом локтя и сжал вожжи так, что захрустела обтёртая кожа и заскрипело железо у кобылы во рту. Нервничала и Плуша. Воздух становился всё жарче, от земли поднималась рябь, и юноша, вглядываясь в неизвестных, чувствовал, как подступает паническая атака. Он понял, что не ударится в истерику только по одной-единственной причине: тело просто не может пошевелиться, парализованное не столько чужими эмоциями, сколько совершенно дикой, ничем не объяснимой реакцией обладателя гигантского роста и бычьей силы на безобидную встречу со странствующими людьми.
Четыре всадника вселяли инфернальный ужас одним своим видом, хотя парень готов был под присягой свидетельствовать с ладонью на библии, как в американских детективных сериалах, что ничего — ровным счётом ничего в их внешнем виде не казалось пугающим.
Когда верховые поравнялись с повозкой, в их рядах произошла стремительная, но абсолютно плавная и ненапряжённая перестановка: один встал прямо перед Плушей, перегородив дорогу, а другие трое ловко объехали по траве и окружили — один сзади, двое по бокам, взяв повозку и её пассажиров в неплотное кольцо. Кобыла кузнеца испуганно жала уши к голове, но не решалась ни сорваться в галоп, ни встать на свечу, будто смирилась с неизбежностью, надвинувшейся на них. Спар остановил телегу, и парень вдруг совершенно отчётливо понял: скорее всего, дальше они уже не поедут.
— Доброго денёчка, — поприветствовал их тот из незнакомцев, что закрыл путь вперёд. — Как ваше ничего?
— Не жалуемся, — ровно ответил кузнец, разжав повод. Мёртвые вожжи упали ему на колени.
— Уже неплохо, — согласно кивнул неизвестный.
— Для кого как.
Все четверо выглядели почти одинаково, будто братья-близнецы: шляпы, похожие на ковбойские, только с прямыми краями, роняли на тёмные худые лица густую синюю тень; длинные волосы, слегка спутавшиеся и грязные, под цвет шкуры лошадей, волнами ниспадали на острые плечи; одежда, в отличие от всего остального, опрятная — можно сказать, даже слишком опрятная для тех, кто разъезжает верхом — ни пятнышка на длинных полах плащей, ни пылинки на лацканах. Коней они подобрали таких же одинаковых… впрочем, нет — у того, что спереди, красовалось на лбу пятно, так называемая звезда, строго промеж глаз. Только не белая звезда, как это обычно бывает, а серая, словно седая. Люди как люди, лошади как лошади — почему же сердце Максима так бешено колотится сразу под нижней челюстью, перекрывая дыхание?