— Не смей, — парень сплюнул трижды через левое плечо и постучал по деревянному дверному косяку. — Ни слова про безопасный маршрут без остановок. Сглазил уже.
— О-хо-хо, так ты, подлеток, в приметы веришь? — глаза кузнеца блеснули. — Не ведал я, что они у вас есть, в вашем мире.
— Есть, и много, — Макс нахмурился: он понятия не имел, только ли в России существует такой культурный феномен, как примета, а потому привирать не стал: — Про другие страны ничего сказать не могу, сам не в курсе, но в моей в них до сих пор верят. Хотя у прогрессивного общества они считаются пережитками прошлого.
Объяснять, кого причисляют обычно к «прогрессивному обществу», он не решился. На всякий случай. По вполне типичному рассуждению среднестатистического жителя города-миллионника, кто-то вроде Каглспара на прогрессивного человека не тянул, а оскорблять товарища на ровном месте — поступок не только необязательный, но и гадкий.
Они медленно отвязывали отдохнувшую за ночь от неприятных приключений Плушу от колышка, слушая, как на лугу протяжно мычат коровы, как с шипением носятся гуси друг за другом, как стучит в колодце неподалёку деревянное ведро, и во всём этом деревенском великолепии душе Максима захотелось петь. Он почувствовал, словно за его спиной раскрываются крылья, словно воздуху тесно в его груди и хочется кричать, чтобы выпустить голос на прогулку, и мир вокруг стал необычайно сладким и родным. Парень знал из учебников и рассказов ныне покойной прабабушки, что примерно таким же был уклад его предков, и понял, что на волю рвётся не крик из его глотки, а его кровь. Генетическая память, в существовании которой до сих пор сомневаются — память, передающаяся неуловимо, необъяснимо, память куда более крепкая, чем-то, чему учат родители или окружение.
Встреча с Падальщиками осталась глубоко и далеко позади, будто случилась когда-то давно и вообще не с ним, а в этом моменте было только бесконечное голубое небо удивительной сияющей красоты и трава, щекочущая оголённые щиколотки. Была Плуша, задорно бодавшая его покатым носом в плечо, были капустницы, порхавшие от одной гортензии к другой, был дикий плющ, поросший так густо, что в некоторых местах не просматривался фасад таверны.
И предвкушение. Сладостное предвкушение того, как он ворвётся в новый мир со своими невероятными возможностями и, пожалуй, будет способен поразить ими даже Захарию. Ведь тот в своё время людей прикосновениями сжигал заживо, а Макс умудрился взорвать четверых Падальщиков, разметать по всей округе как ребёнок мечет конфетти — и не касался ни одного даже близко! Два Путника, уничтожающие жизнь с лёгкостью, обязательно должны найти общий язык, ведь так?
Вернулось ощущение всемогущества, пьянящее голову. Что ему там, в сущности, осталось сделать до полного триумфа? Немного практики, немного древних книг и свитков — или как там магистр Хаоса хранит свои знания, в каком формате? — и всё. А дальше — грандиозная победа над любыми трудностями и…
И возвращение домой.
— Ты погляди-ка, экие молодцы! — присвистнул вдруг кузнец, указывая куда-то вбок. — Вот что монета-то животворящая творит.
Макс посмотрел в направлении, указанном Каглспаром, и приметил двух молодых парней, оттаскивающих ворох веток подальше от их телеги. Дно повозки Спара уже было обложено толстым слоем хорошо утрамбованной соломы. Работяги покивали им приветственно, не отвлекаясь от работы, и вскоре вместе с охапкой ветвей удалились вниз по дороге, довольно насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик. Невзирая на довольно высокую уже температуру воздуха и физический труд, ни пятна на их рубахах юноша не заметил, и предательское ощущение неестественности происходящего вновь посетило его голову.
— А я ж, поди, токмо что хозяйку попросил нам подстилку соорудить, — довольно заметил Спар, подводя кобылу к оглоблям телеги. — Шустро они, ладные ребята.
— Слушай, — провожая массивные широкоплечие фигуры взглядом, в задумчивости протянул Макс. — Ты вообще часто тут бываешь? В смысле, в этой деревне?
— Доволе, — кузнец кивнул.
— А кто тут местная власть?
— Король Хэдгольд сам и есть, — он посмотрел на младшего товарища как на простуженного. — Дикий экий вопрос.
— Да нет, я имею в виду, в этой деревне есть кто-то вроде… мэра?
— Староста-то? Имеется, как ж ему не быть. Шестой десяток разменял, Пульвеник-то, а всё носится как кот с клубком, суетится, хлопочет. Кунвара — хозяйка двора, на котором мы ночевали — дочка его. Ладно, Максим, трогаем — пихай суму да поехали.
Поразительно всё-таки, как слово на человека действует. Казалось бы, просто набор звуков, несущий в себе определённое значение и следующий за ним нарратив, а сколько эмоций может перевернуть с ног на голову одним своим появлением. Вот и у Макса всё резко оборвалось внутри, похолодело и осыпалось подобно корке льда с лобового стекла автомобиля.
— Ты чегой бледный эдакий?