— В твоём доме, я думаю, никто её не украдёт, — улыбнулся парень, переползая на кушетку.
— Укладывайся, шут придворный. Завтра рано будиться.
Спар поставил посылку для магистра на стол, тяжело поднялся по лестнице и скрылся в тёмном проходе второго этажа. Какое-то время из спальни хозяина доносились голоса, а потом дом погрузился в полную тишину. Сон отступил и пришёл потом к парню не скоро: он думал о том, как же всё получится завтра, представлял долгожданную встречу и не мог определиться, какие чувства по отношению к предстоящему событию испытывает. За последнее время он столько всего услышал о чародее, что можно было бы психотерапевтическую книгу написать по амбивалентному состоянию (а заодно и на тему сексуальных психопатологий главу вставить, если то, о чём спрашивал Йен, правда), и теперь разрывался между стойким отвращением и столь же стойким восхищением по отношению к личности, с которой даже не виделся ни разу.
В конце концов, весело ли колдуну жить в городе — и даже в стране, — где практически все его ненавидят? Легко ли ему ходить по улицам, когда почти каждый если и не плюёт в спину — из страха, — то шепчет гадости? Может, он потому и поручает свои дела Каглспару, что не желает давать лишних поводов для сплетен? И почему, раз он может вернуться на Землю, он этого не делает? Зачем продолжает жить здесь — дело же наверняка не только в магии? Что его держит в Пабер… пабербреб… короче, на этом полуострове?
И сумка ещё эта так манит к себе… словно просит в неё заглянуть.
Макс осторожно поднялся с дивана и подошёл к обеденному столу. Тихо, чтобы не было слышно наверху, расстегнул молнию и посмотрел на шкатулку, искрящуюся в свете масляной лампы. Она просто лежала там, и в ней ровным счётом не было ничего необычного, но парню вдруг показалось, будто из недр ящика доносится какой-то неразборчивый шёпот. Что говорил этот шелестящий голос, он не понимал — смахивало больше на звук ветра, запутавшегося в кроне деревьев, — но звучало очень красиво. Почти ласково. Чёрные символы на боках и крышке поглощали в себя скупое освещение, они казались прогалинами в космическое пространство, к которому можно было протянуть руку — и вселенная засосёт тебя в свои бескрайние безвоздушные просторы, погрузит в царство бессистемной пустоты, в которой придётся провести целую вечность. Прав был стражник на воротах: это крайне нехорошая вещь.
Путник рывком закрыл сумку и лёг на кушетку. К чёрту это всё, он слишком устал, чтобы думать о жизни магистра или чарах шкатулки.
Низкий потолок, перекрытый балками, стал последним, что увидел Максим, прежде чем провалился в сон.
Утро выдалось светлым и прохладным. Лето, казалось, отгремело финальными аккордами жары — или, возможно, в Эпиркерке в принципе было посвежее, чем за пределами крепости, — небо заполонили полупрозрачные облака, раскинувшие пушистые животы от горизонта до горизонта, а над крышами гулял уже вполне крепкий свежий ветер. Оживший с рассветом город пах хлебом и сладостями — где-то неподалёку работала пекарня, — голоса людей разлетались над улицами и площадями подобно вспорхнувшим с цветов бабочкам: то громкая, то тихая, их болтовня сливалась в неразличимый монотонный гул. Мир, нарушенный Падальщиками и деревней воришек, вернулся в душу Макса, стоило ему открыть глаза и прислушаться к пульсирующему сердцу Эпиркерка. Через распахнутое окно в комнату забирались солнечные лучи, со двора тянула к дому чёрные ветки старая яблоня. Впервые за много дней парень не слышал пения птиц — если они и обитали в столице, их щебетание легко перекрывалось стуком копыт, скрипом телег, топотом горожан и ещё десятком других звуков.
Всё тот же потолок с массивными балками, нерастопленный камин с почерневшими от сажи стенками, лежанка и покрывало из сшитых друг с другом шкур каких-то зверей — не успевший привыкнуть к ежедневным переездам, Максим несколько секунд определял своё нынешнее местоположение, потом вспомнил, докуда они со Спаром добрались-таки, и вернул поднятую уже было голову обратно на подушку. Уж где-где, а здесь ему никакие опасности не грозят.
Эпиркерк отдалённо напоминал родной город — не строением улиц и обликом домов и не наличием на проезжей части лошадей, разумеется, а теми чудесными многоголосыми разговорами, отличающими город от деревни. Людей здесь жило много — слава богу, наконец-то знакомые парню толпы на тротуарах, наконец-то бурление возле магазинов, наконец-то невозможность познакомиться со всеми местными обитателями за полчаса! Он едва сдержался, чтобы не заурчать от удовольствия. Хоть что-то в новом мире, в чём он мало-мальски ориентировался.