Чаще всего мы ходили на вершину одного холма, откуда вся местность была видна как на ладони. С этого холма показывал нам учитель, в какой стороне лежит тот или иной край родной страны, объяснял, что растет на окрестных полях, как называются близлежащие деревни; он показывал направление, в котором расположен тот или другой примечательный город, который мы хорошо умели находить на карте; он рассказывал нам об истории и особенностях различных замков и деревень, находящихся в поле нашего зрения. Он обращал наше внимание на вершины голубоватых или темнеющих в далекой дымке гор и хвалил за быстроту и внимательность того, кто раньше всех вспоминал их название. На таких прогулках мы и в игры играли с большим удовольствием, потому что в них участвовал наш любимый учитель, руководя ими или поручая это кому-нибудь из нас. Большой камень, лежавший на холме, служил нам кафедрой, с которой каждый охотно декламировал все, что знал. Учитель тоже декламировал вместе с нами, или мы садились вокруг него и с упоением пели наши школьные песни. Мелодия разносилась по всей округе, и крестьяне из окрестных деревень приходили иногда, чтобы послушать нас. Ах, с каким нетерпением дожидались мы этих прогулок и как огорчались, если дождь или ветер мешали нам. Очень часто к нашим экскурсиям присоединялся капеллан, который покупал нам молока, вишен или каких-нибудь фруктов, что еще больше возбуждало наше веселье. Эти прогулки были нам дороже всех других развлечений. И если учитель хотел кого-нибудь наказать, он запрещал ему работать в саду и участвовать в прогулке. Но он очень редко и неохотно наказывал нас, хотя мы довольно часто этого заслуживали. Обычно же наказание состояло в том, что он спокойно отчитывал провинившегося, или оставлял его в школе после уроков, или, как уже было сказано, не брал с собой на прогулки и не разрешал работать в саду. Мы готовы были вытерпеть любое наказание, только не это. До начала уроков школа гудела, как улей, но стоило учителю войти в класс — сразу становилось тихо, как в костеле. Он никогда не кричал, не угрожал, но ему достаточно было молча взглянуть на нас, и наши глаза непроизвольно опускались, а руки сами ложились на парту. Он редко запрещал нам что-нибудь, но уж если запрещал, то никто не смел его ослушаться. Он очень не любил еще, когда кто-то жаловался на другого. И только в том случае можно было поднять руку и пожаловаться, если шалун сосед мешал заниматься. Обманывать, браниться, насмехаться над физическим недугом другого или что-нибудь подобное строго запрещалось. Беспощадно искоренялись и вредные привычки, которых у нас было предостаточно. Некоторые ученики очень долго не могли от них отвыкнуть. Я, например, щурила глаза, а моя соседка беспрерывно вытягивала пальцы из суставов и так ловко выворачивала их, что из перевернутой ладони получался «столик», как мы это называли. Один ученик, когда писал, все время держал во рту указательный палец левой руки, другой шлепал губами, а третий скрипел зубами. Такие привычки водились за всеми. Но мудрый воспитатель постепенно отучил нас от них терпеливым напоминанием или угрозой, что рассердится и сделает всеобщим посмешищем того, кто не отвыкнет от дурных наклонностей.
По утрам мы обычно ходили в костел. Учитель также приходил туда и напоминал нам, чтобы мы лучше молились, пели и тише вели себя. После этого он поднимался наверх, где руководил созданным им хором, состоящим из старшеклассников и молодых крестьян — его учеников. Сам он играл на органе. Он никогда не боялся оставлять нас одних, как будто заранее было уверен, что мы будем вести себя тихо и послушно, даже самые маленькие, которых он вообще не принуждал ходить в костел. Правда, в зеркальце, укрепленном на органе, ему был виден весь костел, и он наблюдал через это зеркальце за нашим поведением, хвалил нас или, наоборот, делал замечания. Ученикам, которые плохо вели себя и несколько раз получали замечания, он на некоторое время запрещал посещать костел. Да и мы сами, не желая огорчать пана учителя, одергивали шалунов. У каждого из нас была тетрадь в красивой обложке, куда мы переписывали текст, а мелодию все хорошо знали. Пели на два голоса, а старшие школьники и взрослые, находившиеся в церкви, дополняли нас более низкими голосами. Чтобы послушать, как мы поем, люди приходили к нам из самых отдаленных деревень и поселков, и очень часто какой-нибудь прохожий, остановившись перед костелом и послушав наше пение, хвалил нас, когда мы выходили на улицу. Мы с радостью спешили сообщить об этом учителю.
