Было уже несколько митингов глиноземов. Особенно запомнился недавний, в честь 72-й годовщины Октябрьской революции. Перемазанные глиной работяги расселись под памятником Ленина, стуча касками. В итоге вместо поздравительной речи председателя горсовета собравшийся народ слушал невообразимый грохот. Милиция попыталась разогнать глиняных бунтовщиков или хотя бы отодрать их от Ленина. Но толпа грудью встала на защиту работяг и отбила их у теряющих фуражки правоохранителей. Вслед последним полетели жирные комья знаменитой глины.
Сюжет об этой акции даже показали в программе "Взгляд" под лукавый комментарий телеведущего Листьева. Пошевеливая тараканьими усами, тот добродушно острил на тему глины и другой субстанции, тоже на букву "г"…
Наконец Ирина увидела митингующих. Они плыли по Пролетарскому проспекту, взявшись за руки. На сей раз никто не был измазан, зато они растянули огромный транспарант "Бодягина в отставку!"
Первый секретарь горкома, обрюзглый боров Бодягин был ненавидим всем городом. Но он имел влиятельных покровителей на самом верху. Поэтому даже заикаться о его отставке было страшно.
И вдруг – такой транспарант! Ирина замерла в восхищении.
Она присмотрелась к лицам. Это были уже другие люди. На давешнем митинге месячной давности были сплошь потрепанные работяги. Нынче же толпа суровых пролетариев была щедро разбавлена интеллигентами. Один из них, бородач с внешностью НИИшника, энергично скандировал стих:
Несмотря на явное эпигонство и прямолинейность, стихи Ирине понравились. Они были искренни и романтичны, эти славные люди.
«Присоединиться к ним, что ли?» – мелькнула шальная мысль. Присмотревшись, она заметила в толпе нескольких женщин. Правда, это были те еще бабенции – бойкие, горластые. Да и налетевший острый ветер вдруг так защипал ее за щеки и уши, что она, ссутулившись, побежала к автобусной остановке.
Отца дома почему-то не оказалось. «Куда он мог потащиться в такую холодрыгу?» – недоумевала она.
Впрочем, и хорошо, что отца не было. Можно не таясь, не спеша раскрыть свою секретную папку и разглядывать, смаковать то, что связано с любимым учеником.
Эта папка была припрятана у нее за книгами. А точнее, за большеформатными каталогами живописи. Ирина чуть сдвинула на себя Манэ и Сезанна и извлекла из-за их могучих спин картонную красную папочку с тисненой надписью по-украински «Для паперiв». Как эта папка попала к ней, она уже не помнила. То ли кто-то из родителей или учеников что-то в ней принес, то ли отец привез из очередной командировки. А ездил он как инженер-технолог много. Исколесил десятки предприятий по всей стране, проверяя работу каких-то турбин, двигателей, роторов-статоров и прочей мудреной техники, которая пугала ее одними своими названиями.
Папка была старая, местами потрескавшаяся, особенно вдоль сгиба. Осторожно развязав кустистые тесемки, Ирина раскрыла ее.
Сверху лежало самое дорогое – сочинение Ярослава на тему шолоховской «Поднятой целины». Она уже раз сто перечитывала его, знала наизусть, помнила изгиб каждой буквы. Но снова открыла и принялась читать.
В этом сочинении он превзошел самого себя. Да и не сочинение это было, а что-то совершенно иное – альтернативная версия романа, мысли о том, что могло бы быть, если бы не… Он вообразил вдруг, будто заговор белогвардейца Половцева оказался успешным – большевиков из станицы изгнали, советскую власть свергли, и вся история пошла по-другому. Все это он описал в красках, с размахом и фантазией.
Показывать такое сочинение, конечно, было никому нельзя. Она тогда поговорила с ним наедине, объяснила опасность подобных экспериментов. Кажется, он понял. А сочинение она ему не вернула. «Для твоего же спокойствия. И моего», – добавила она дрогнувшим голосом. Он ничего особенного в ее словах не почувствовал. Лишь задержал на ней свой задумчивый взгляд.
Он всегда был сдержан в эмоциях. Это ей нравилось. Ни разу она не видела его орущим, психованным. Однажды в коридоре его за что-то распекала эта идиотка Коняева. Он терпеливо и отстраненно выслушивал ее омерзительную брань. Казалось, Коняева сейчас взорвется – и потечет по школьным стенам серо-желтая липкая желчь, выплеснувшаяся из ее гнилого туловища. Если бы эта желчь брызнула Ярославу в лицо, он, вероятно, просто утерся бы платком, аккуратно переступил через вонючую дымящуюся лужу и пошел бы себе дальше.
Следом из той же красной папки "Для паперiв" были извлечены стихи Ярослава о школьном военруке. Этот сумасшедший подполковник по кличке Челюсть (в миру Федор Антонович Веревкин) был настоящей притчей во языцех.
