Он принялся рассказывать о работниках глиноземного завода, которые не побоялись выступить за свои права:
– Я давно не видел таких смелых, чистых людей. Эти лица, эти взгляды, Ирочка! И они такие деликатные. Я шел в горком по своим делам…
– Кстати, зачем ты туда шел?
– Да просто решил заглянуть к Пельмухину. Он давно обещал мне помочь с льготной путевкой. Ну и вообще, поболтать, вспомнить прошлое. Он же совсем один остался… Ну так вот, подхожу я к зданию, а там толпа. Демонстранты. Я сначала расстроился – думал, все, никуда я сегодня не попаду. И что ты думаешь? Увидев пожилого человека с палочкой, они тут же расступились, какая-то девушка помогла мне подняться по скользким ступенькам. Если бы не она, я бы точно расшибся!
Дальнейший рассказ отца был в его стиле. Ни к какому Пельмухину он в итоге не пошел, а остался с пикетчиками. Выслушав их, он крайне возмутился планами закрыть завод. И недолго думая повел активистов в горком. Отпихнул милиционера, показав удостоверение ветерана войны, и потопал с протестантами к Разворотневу, второму секретарю горкома.
– Мы же с Пашкой Разворотневым пуд соли вместе съели. Учились вместе в Политехническом, в общаге жили, за одними девушками бегали, – хихикнул батя. – В общем, пробился я к Пашке. Так и так, говорю, решайте вопрос с заводом положительно. Понятное дело, пригрозил гласностью. Я, говорю, позвоню на программу "Прожектор перестройки" Юрке Черниченко. Он вас быстро высветит! Пашка помялся, поюлил, но в конце концов пообещал, что поговорит с самим Бодягиным, и они вынесут этот вопрос на ближайшее совещание партхозактива. Пусть только попробует обдурить. Я ведь и до ЦК могу дойти, до самого Горбачева!
– И что теперь?
– Надо снимать директора завода, этого мямлю, безхозяйственного типа. И сажать на его место какого-нибудь толкового парня. Ну как так, не найти сбыта для нашей глины? У нас же в городе глина уникальная, первоклассная!
Отец с кряхтением плюхнулся в кресло. Какое-то время он возбужденно ласкал и чесал Кима. Потом забросил ногу на ногу и встряхнул перед собой газетой "Известия". Энергично зашелестел.
– Ты смотри, очередное обострение в Южной Осетии. Вот же паразиты, – озабоченно заохал он.
Ирину всегда восхищало это его умение переключаться. Она отправилась на кухню готовить ужин…
Поздно вечером, выходя с Кимом на прогулку, она уже в дверях услышала телефонный звонок. Отец, шаркая, взял трубку. Пес тянул поводок в подъезд, рвался гулять. Ей приходилось изо всех сил его сдерживать.
– Ирочка, это тебя.
– Кто?
– Какая-то девушка.
– Что-то срочное?.. Да успокойся ты, чертова собачатина!
Ким присел и жалобно заскулил. Послышался растерянный голос отца:
– Ничего не понимаю. Она просила тебе передать, что на присягу не поедет. И тут же повесила трубку. Может, ошиблись номером?
– Может, – пробормотала Ирина, вываливаясь с бедным псом за дверь.
Он понесся по ступенькам почти вскачь.
Fructus temporum
13.
Слова присяги механически вылетали из посинелых ртов вместе с паром. Холод был такой, что рукавицы примерзали к автомату, а ледяные пальцы внутри рукавиц скручивались. Ярославу вспомнились консервированные кальмары в собственном соку, появившиеся в магазинах незадолго до его ухода в армию, холодно-безжизненные, как отмороженные конечности.
Мало было рипучего мороза, так еще и ледяной ветер подул, завыл. Словно он имел против присяги что-то личное.
