В легкой лихорадке Ярослав повлек ее в ленкомнату.
– Э, вы куда? – ревниво взвился Кулиев.
– За порядком следи, дневальный! – не оборачиваясь, бросил ему Ярослав.
Гусарским пинком сапога он распахнул перед Ириной дверь в ленкомнату. Они вошли, и он плотно закрыл дверь.
Он наконец понял, чем от нее пахло. Душистое спиртное – не то ликер, не то коньяк с конфетами.
– Что ты знаешь? – спросил он.
– Сегодня я убирала в штабе и случайно попалась на глаза командиру части Сысоеву. Ему так понравилось, как я орудую тряпкой, что он просто рассыпался в комплиментах. Я даже всерьез задумалась, ту ли профессию выбрала, пойдя в пед.
Ярослав легко представил себе приземистого полковника с топорной улыбкой расколотого ореха, среагировавшего на красавицу-уборщицу. Тревожно похолодел до капелек пота на висках: "Такого соперника в солдатском сортире не отделаешь".
Ирина стала рассказывать, как Сысоев позвал ее убрать свой кабинет.
– И ты согласилась?
– Конечно.
– С ума сошла. Тебе приставаний Караваева мало?
Она положила ему руки на плечи.
– Успокойся, Сысоев хороший дядька. Я понравилась ему без всякой задней мысли. И ты должен его за это благодарить.
– Не понял.
– Сейчас поймешь. Когда я убирала в кабинете у Сысоева, он стал мне показывать фотографии своих дочек, внучек. И тут ему принесли на подпись бумажку. Я в нее глянула и чуть в обморок не упала. Приказ: тебя на три дня отправить на гауптвахту.
Он вяло кивнул.
– Что ты тут умудрился вытворить, пока меня не было, разгильдяй Молчанов из десятого А?
– Ничего особенного. Просто наказали с товарищем двух подонков, а третьего, жаль, не успели. Странно, что до сих пор не поместили под арест.
Она прижалась к его шершавой петлице.
– И не поместят.
– Не шути так.
– Я не шучу. Сысоев этот приказ порвал. Так что ни на какую "губу" ты не пойдешь.
– Чем же ты его купила?
– Напрямик заявила, что курсант Молчанов – отличный парень. Начала рассказывать о тебе. И тут он вспомнил, как ты героически вкалывал на генеральской даче и сдуру окатил его мусором. Знаешь, что он мне сказал? "Такой хлопец фашиста одной лопатой уложит!" Да он у вас мировой дядька, этот Сысоев. Когда я ему рассказала, каким уникальным ты был учеником, он вообще впал в умиление.
– Ты рассказала ему, что была моей учительницей? Зачем? Он же теперь поймет, что ты здесь неспроста.
– Ничего он не поймет. Для него я "дочка", он меня так и называл все время. Его интересы сейчас – это банька, коньячок, рыбалка, просмотр хоккея. К тому же он человек старой закалки. Ему просто в голову никогда не придет, что между учительницей и учеником может быть что-то такое.
– И что ты ему наплела? Как объяснила, почему ты, учительница, притащилась за сотни километров от своего города в воинскую часть бывшего ученика и теперь самозабвенно моешь здесь полы?
– Сочинила сказку, что меня наняли твои родители, чтобы я присматривала за тобой. Мол, после армии тебе придется поступать в вуз, и лучшего репетитора по русскому им не найти. Поэтому я уволилась из школы и приехала. Увидела вакансию уборщицы в части и устроилась сюда. Как видишь, мне даже не пришлось врать. Ну, почти.
– И он поверил, что ради уроков с каким-то учеником ты бросила школу?
– Ты знаешь, я так убедительно описала ему нашу Коняеву, что он аж зашелся от волнения. Молодец, говорит, дочка, что ушла от этих злыдней, здесь тебя никто не обидит. Представляешь? А потом – бац! – и благословил.
– Как это? – опешил Ярослав.
– Говорит мне: «Этот Молчанов – боец справный, ты тоже добросовестная. Я таких люблю и уважаю». Завтра же, говорит, вывешу приказ, чтобы дважды в неделю ты с ним занималась русским языком. Надо парню готовиться к поступлению в институт? Надо! И пусть только попробует, говорит, не поступить – «высушу!». Так и сказал. Я чуть в обморок не упала. А Сысоев расчувствовался, обнимает меня.
– Обнимает?
– По-дружески, естественно. Выхватил из шкафа бутылку "Белого аиста" и давай наливать. Я протестую, отмахиваюсь. Но без толку, его не переспоришь. Пришлось махнуть пару рюмашек. Хочу улизнуть, говорю, мне еще пол-этажа мыть. Не пускает, конфетки сует. Распалился, раскраснелся, китель стащил. Начал мне жаловаться на начальство, опять стал тыкать пальцем в фотографии своих дочек-внучек. Сидит передо мной в одной майке, почесывается. Тут смотрю: черный угорек у него на плече. Дайте, говорю, я его вам выдавлю. «Дави!» – говорит. С такой, знаешь, решительностью, словно полк в бой отправляет. А мне уже трын-трава, я пьяная. Зашла ему за спину, прицелилась острыми ногтями – и аккуратно так угорь выдернула. А он: "Ух ты, я ничего и не почувствовал". А я еще один угорь заметила, на шее. Цоп – и его долой. Он в экстаз пришел: «Экая ты мастерица!» Давай, говорит, ты будешь ко мне захаживать и угри вытаскивать, а то спасу от них нет. В общем, нашла я еще одну работенку на свою голову.
– Спасительница ты моя, – улыбнулся он, целуя ее в коньячные губы.
Вовне, за пределами ленинской комнаты, внезапно визгнул Кулиев:
– Рота, смирно!
Это означало, что явился кто-то из офицеров. Мышино шурхнули торопливые шаги.
