– Не знаю. Кто-то из сержантов врубил магнитофон на полную катушку – казарма тряслась, как припадочная. Если б Мишка и орал, я бы все равно не услышал.
– И никто не вмешался?
– Да всем наплевать, Ярила!
Ярослав пнул стенд с танком, мимо которого они как раз проходили. Тот вибрирующе зазвенел.
– Но как же его метод? Он же так виртуозно научился изображать кретина! Так натурально ржал над их шутками, омерзительно поддакивал им, иногда даже хотелось ему врезать. Он даже пердеть научился, как они! Как его раскусили?
– Даже матерые разведчики прокалываются, – заметил Игорь.
– Не надо было ему с нами общаться. Да еще эти стихи в сортире. Наверно, они все-таки вычислили, кто их писал. Вычислили и поняли, что Мишка прикидывается. Мы должны отомстить.
– Ты уверен, что это нам надо?
– Другого варианта нет, Игореша. Это звери, ты сам говорил. А зверю нельзя дать почувствовать свою силу. Иначе он нападет снова.
Ночью они бесшумно подкрались к кровати Гордиюка. Зажав ему рот, подхватили сухое извивающееся тело и потащили по коридору, мимо вешалок с шинелями, мимо дневального Кулиева. Узбек на секунду оторопел, но тут же поощрительно заулыбался. Воришку Гордиюка в роте все ненавидели.
– Не выдашь, Мурад? – тихо спросил Ярослав.
– Нет, друг. Этот презренный ишак заслужил, чтобы его побили даже камнями.
С помощью нехитрых угроз они выпытали у перепуганного Гордиюка, за что был избит Мишка. Оказалось, он просто отказался подать Лупахину его сапог.
Картинка всплыла противная: Лупахин простер в Мишкину сторону свою вонючую ногу. Тут он и сорвался, вышел из роли армейского полудурка, обдав Лупахина таким презрением, что они с Семёновым тут же потащили Мишку в умывальник.
Гордиюк божился, что участия в избиении не принимал. Но все равно получил несколько раз по ребрам. Припугнув, они закрыли его в туалетной кабине, заблокировав дверь тумбой для чистки сапог. А сами отправились за второй мразью.
Они сдернули Лупахина с кровати. Тот еле соображал, что происходит, но был здоров и опасен. Игорь применил болевой прием, и Лупахин обмяк. Они сунули ему в рот собственную портянку, чтобы тот всех не перебудил. Пинками погнали в умывальник. Кулиев поощрительно захлопал, будто благодарный театрал. Лупахин его дразнил "китаёзой".
В умывальнике они его с энтузиазмом отмутузили. Лупахин отбивался, но ярость Ярослава и расчетливое мастерство Игоря сделали свое дело. Совместными усилиями они загнали гада в сортир и ткнули башкой в писсуар.
Отправились за третьим. Казарма уже гудела, как пчелиный рой. Добрая половина роты не спала, многие сидели на койках.
Но друзья не обращали внимания, они вошли в раж. Ярослав подскочил к кровати Семёнова. Она была пуста.
– Где он?
– Под кроватью, – шепнул кто-то.
Ярослав нагнулся. Но больше не успел ничего.
Вокруг его тела сомкнулся обруч рук сержанта Бокова. Тот выволок Ярослава из межкроватного прохода. Рядом, заломанный Логвиненко, скрипел зубами Игорь.
Шаркая шлепанцами, к ним подплыл сержант Шихин. Растянулась резиновая улыбка:
– Готовьтесь к «губе», котики.
Fructus temporum
24.
Утро и день следующего дня прошли словно в наваждении. Ярослав не чувствовал ничего. Да с ним ничего и не происходило. Вся рота ушла на занятия, а они с Игорем остались. Готовились к гауптвахте. Сержанты наперебой обещали, что их там ждет «вешалка». По их обрывочным намекам выходило, что «губа» – это такая смесь карцера и пыточной. Битье и издевательства вперемежку со скудной пищей и беспокойным сном.
Игоря увели, а Ярославу сказали ждать. Они едва успели обняться.
Ярослав медленно побрел по казарме, вышел в коридор. Увидел на тумбочке нахохленного, не выспавшегося Кулиева. Хотел с ним заговорить, но тот угрюмо отвернулся. Наверное, боялся запятнать себя общением с
Чьи-то быстрые шаги послышались на лестнице. Должно быть, ротный Зотов. Ярослав обернулся, уже готовый к аресту.
Но в дверном проеме показалась Ирина. У него внутри словно перевернулся и загрохотал эмалированный таз. Он ошарашено рванулся к ней на лестничную площадку. Нежно обхватил плечи, будто драгоценную вазу обнял. Обшарил ее удивленным взглядом.
– Без ведра и тряпки?
За его спиной сварливо заныл Кулиев:
– Эй, тебе из казарма нельзя!
Заворковал что-то на узбекском, обиженно и предостерегающе. Ярослав с Ириной не обращали внимания. Напитывались взглядами, прислушивались к струнному перебору касаний. Ирина шепнула:
– Пойдем, мне надо тебе кое-что сказать.
Он помрачнел.
– Меня сейчас отправят на «губу».
– Для тебя есть другие губы.
Ирина ведьмински сощурилась.
Она что-то знала, чего не знал он. И еще от нее ароматно пахло чем-то приятным и пряным.
