— Слушаю, Евгений Николаевич.
— Спасибо… Для начала позволь вопрос… Сколько раз был у тебя за последнее время маршал?
Никишов поморгал, улыбнулся.
— Маршал? Гм… Трижды. Да, три раза приезжал Константин Константинович…
— А сколько визитов командарма-семь я могу насчитать в дивизию?
Никишов взял недокуренную папиросу, чиркнул зажигалкой, но огня не было.
— Чертова техника…
Волынский полез в карман полушубка, достал коробок спичек.
— Возьми расейскую старинушку, надежней…
Они закурили. Молча смотрели друг на друга. За узким — щелью в полметра — оконцем блиндажа прошагали чьи-то сапоги. Человек спросил у часового при входе: «Гвардии полковник здесь?» — «С командармом они толкують, товарищ гвардии подполковник, приказано никого не пускать», — ответил часовой. «У меня срочное дело!» — «Не могу знать. Командарм шибко злой, товарищ гвардии подполковник».
— Афанасьев? — сказал Никишов.
— Успеет, — сказал Волынский. — Злой командарм… шибко злой… А это я должен быть шибко злым на тебя, Сергей Васильевич, я… Без малого месяц не был у меня командарм. Месяц! А почему? Возможности не было? Исключено. Во всех дивизиях не раз был, вся семерка знает, что ты не охотник отсиживаться в штабе, а вот в нашу дивизию… как заколдовали… Почему? А потому, что опасался генерал-полковник Никишов, как бы не подумала чья мудрая голова: опять командарм к Волынскому направился, днюет и ночует у своего, так сказать, дружка закадычного, за старые дела добром платит, за Ладогу… Плоха ли жизнь у комдива, если за него сам командарм думает, за ручку того счастливца водит. А счастливчик… счастливчик спать спокойно не может, да, не имеет он такого роскошного сна, как командарм, потому что трудно ему в считанные дни взять дивизию в свои руки, это ведь не полком командовать в обороне под Ладогой… Ошибаюсь — виноват, а не ошибаюсь… Только чувствую — нет здесь ошибки, Сергей Васильевич, нет.
Волынский медленно застегивал крючки полушубка.
— Женя… помню, как ты тогда… в сорок третьем… сам настучал на машинке приказ, две лычки на погон мне подарил… Помню, верь… Мне те лычки дороже, чем теперь лишняя звезда на погон.
— Невелик подвиг — на машинке настучать приказ, — сказал Волынский, никак не нащупывая на полушубке петли, чтобы зацепить крючком.
— Перестань.
— Позволь папиросу? Кончились мои трофейные… — Волынский бросил в пепельницу скомканную пачку сигарет.
Никишов достал портсигар.
— Ладожский еще? — Волынский улыбнулся. — А я думал, что ты уж золотой себе завел…
— С брильянтами… — Никишов нахмурился. — Виноват, выходит, перед тобой крепко, брат Евгений. Виноват… Чертова штука — жизнь. Где-нибудь да споткнешься… Забыл я, как самому туго приходилось, когда армию доверили, забыл.
Волынский покашлял.
— Слишком крепкие куришь, Сергей Васильевич. А я вот на эрзацы перешел… Дрянь — да не страшно, по две пачки в день тяну…
— Ну что ж, начнем, как говорится, новую страничку в житии святого Сергия, который оказался сукиным сыном.
— Да брось, Сергей! Черт меня за язык дернул…
— Не утешай. Ладно. Наговорили предостаточно. Надо дело делать. Будем считать, что я кой-чего усвоил.
— Сергей Васильевич, право…
— Вот что, отец-командир. Дивизию еще на сутки попридержу во втором эшелоне. Доложишь комкору. Отдохнет народ — готовься со всем корпусом на главное направление, пойдешь на самом горячем месте, учти… Данциг будем брать — постараюсь быть поближе к дивизии. Не возражаешь?
Волынский засмеялся.
— Никак нет, товарищ командующий.
— Очень хорошо. К комкору претензии есть? Сработался?
— Старик башковитый, только вот слишком изящным стилем, бывает, по рации с нашим братом, комдивами, изъясняется… Но мы на старого драгуна зуб не точим, мужик славный, с таким воевать можно, Сергей Васильевич.
— Приятно слышать.
— Афанасьев там ждет. — Волынский оглянулся на дверь.
Он не успел встать — поднялся Никишов, подошел к двери, открыл. Смуглое, обветренное лицо гвардии подполковника Афанасьева было таким странным, что Никишов вздрогнул.
— В чем дело, Семен Андреевич? Заходите.
Низенький гвардии подполковник закрыл дверь.
— Товарищ командующий… разрешите…
— Да вы что… больны? Нехорошо? — Никишов, нахмурившись, глянул на вставшего Волынского.
Афанасьев протянул командарму правую руку, в которой была свернутая трубочкой синяя бумага.
— Мне?.. — Никишов взял бумажку, развернул.
Карандашом на листке какого-то медицинского бланка — неровные строчки.
