«Дорогой Сергей Васильевич! Извините, что беспокою. Не повезло мне немножко. Была на батарее, перевязывала раненого солдата, попала на обратном пути под артналет. Рана легкая, в левое плечо, но могут эвакуировать в тыл, боюсь. Если вы попросите начальника медсанбата, могли бы оставить здесь. Очень прошу, дорогой Сергей Васильевич!
Никишов перевернул бумажку, подергал ее за концы, глянул на Волынского.
— Вот… ты не волнуйся… Сильва пишет…
Волынский прочел записку, медленно перегнул ее пополам, провел пальцами по сгибу.
— Сергей Васильевич… Она ведь… Она ушла от меня… Три месяца уже… Вот у Афанасьева в полку…
— Ушла?!
Никишов подошел к столу, взял папаху.
— С ума вы сошли с Сильвой. Нет, это…
— Это просто означает, что Сильва послала меня к черту. Я думал, знаешь… о моем семейном счастье…
Никишов посмотрел на Афанасьева.
— Где она?
— Отвез Сильву Грантовну в медсанбат дивизии, товарищ командующий. Она очень… очень просила она, товарищ командующий… Вас хотела повидать.
— Едем. — Никишов глянул на Волынского.
— Извини, Сергей Васильевич, я не могу… Не могу.
Никишов отвернулся, надел папаху.
— Такое она не простит, Евгений…
Афанасьев раскрыл дверь.
У молоденькой медсестры не хватало верхнего зуба. Никишов смотрел на дрожавшие губы девушки, потом отвернулся. Услышал — она прикрыла дверь, и по коридору глухо зашлепали войлочные подошвы — медсестра побежала за начальником медсанбата.
В светлой, в четыре окна, комнате совсем недавно, видимо, был кабинет директора гимназии. На правой стене висела большая картина в лакированной раме. Белый длинношеий конь поднял ногу, на ярко-зеленой траве лежала под копытом шапка суворовского фанагорийца. Черный мундир всадника был распахнут, узкое лицо смотрело из-под черной треуголки…
Никишов расстегнул бекешу, снял папаху, бросил на коричневое кожаное кресло перед широким письменным столом, накрытым накрахмаленной простыней.
— Товарищ командующий… Медико-санитарный батальон занимается по распорядку дня… — Тихий женский голос заставил Никишова повернуться к двери.
— Помешал я вам, Эсфирь Матвеевна… — Никишов виновато улыбнулся низенькой полной женщине в белом халате, в белой шапочке на рыжеватых, с кудряшками волосах.
Рукопожатье Эсфири Матвеевны было крепким, она не отпустила ладони командарма, а легонько прикрыла своей ладонью его запястье.
— Сергей Васильевич… Нехорошо… Пришлось ампутировать руку… Делали переливание крови, но…
— Она же писала, что…
— Это я, Сергей Васильевич… Она просила, и я… Сергей Васильевич, я вас не пущу, на вас лица нет… Нельзя вам, ради бога, у вас же больное сердце!
Эсфирь Матвеевна отпустила руку Никишова.
— Где она?
Эсфирь Матвеевна молча смотрела на командарма… Медленно подошла к шкафу со стеклянной дверцей, достала оттуда халат. Никишов снял бекешу, набросил на кресло, где лежала папаха.
— Позвольте, Сергей Васильевич… — Эсфирь Матвеевна хотела помочь Никишову надеть халат, но командарм справился сам, застегнул все четыре белые пуговицы.
Никишов пошел за Эсфирью Матвеевной по длинному коридору. На коричневой двери — стеклянная табличка «VII класс», готические буквы посверкивали совсем свежим золотом…
Эсфирь Матвеевна вошла в дверь, оглянулась.
— Одну секундочку, Сергей Васильевич.
Поверх белой шапочки Эсфири Матвеевны Никишов увидел ряд спинок кроватей голубого цвета, белые табуретки перед ними.
Неслышно ступая войлочными туфлями, Эсфирь Матвеевна свернула к пятой от двери кровати.
— Сергей Васильевич…
Никишов шагнул в дверь.
Карие глаза улыбнулись ему так знакомо.
— Сильва… — Никишов нагнулся, поцеловал ее лоб.
— Она у нас молодец, — сказала Эсфирь Матвеевна. — Я не буду мешать. Вот табуреточка, Сергей Васильевич…
— Да, да, — торопливо сказал Никишов.
За его спиной мягко прикрылась дверь.
— Сережа… на эту сторону… здесь… рука, — сказала Сильва спокойно, но Никишов почувствовал, что не может подняться с табуретки: боль в сердце ударила резко. Он несколько секунд сидел, не различая лица на подушке… Потом оно снова выплыло из тьмы.
— Пересядь… Сережа…
Никишов встал, перенес табуретку.
Голубоватое суконное одеяло прикрывало маленькое тело Сильвы до подбородка, оно слабо шевельнулось справа, у коленей Никишова.
— Возьми руку… Сережа…
Никишов сел, осторожно погладил концами пальцев то место на одеяле, которое шевельнулось снова.
— Хотела тебя обнять… всегда хотела… Сережа… не обниму теперь… всегда хотела…
— Сильва…
